Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

Просто опустилась на передние колени, как будто хотела поклониться дороге: передние бабки хрустнули суставами, в седле меня дёрнуло вниз и вправо. Я даже не пытался удержать равновесия, просто сгруппировался, перекатился через правое плечо, как с лошади, которая уже не лошадь, а мешок мяса с костями.

Поднялся.

Повернулся.

Лошадь лежала на боку, задние ноги поджаты, передняя вытянута неестественно прямо, копытом вверх. Голова запрокинута, губы оттянуты, дёсны белые. Глаз смотрит в небо — равнодушно, как у покойника, который уже ничего не ждёт.

Она ещё дышала — тяжело, через открытый рот, с влажным присвистом. Но не билась, не стонала. Только левая нога дёргалась мелко, будто лошади что-то снилось.

— Нужна передышка. У Руфо уже нет сил. Совсем. — сказала полукровка, стараясь не смотреть на меня.

— Мне передышка не нужна.

Если не сказать большее: с приходом ночи я ощутил прилив сил и какую-то пьянящую лёгкость, какая бывает от бутылки "Sangre de una diosa".

Я вынул шпагу из ножен и разрезал свою ладонь.

Глубоко.

Так бывает, когда хмель и ночь шепчут тебе на ухо свои истории.

Я опустил ладонь на голову умирающей лошади, и приказал:

— Вставай, Кр-р-р-рах! Вставай!

Конь дёрнулся.

Всей тушей — как от удара.

Глаза — секунду назад равнодушные — вспыхнули, и он поднялся.

Огонь в глазах его обещал: к рассвету я буду уже в аббатстве.

— Моей Руфо нужен отдых. — повторила полукровка свою мысль.

— А мне — нет. — ответил я и пришпорил Краха.

 

Священник подтвердил слова полукровки.

Увиденные мной руины своим молчанием говорили о том же.

Но это ещё ничего не значило.

Необходимо как можно скорее увидеть бумаги.

Копии дел судов над Великими Семьями, архивы — в аббатстве Санта-Марии Д`Аррагонской обширная библиотека, там должно быть всё, мне потребное.

— Все были счастливы... лишь ты один был этим недоволен, лишь ты... теперь они мертвы... — шептал знакомый голос мне.

— Замолчи!

— ... променявшее честь на звон монет, — их больше нет...

— Замолчи!

— ... Тёмные боги... причина падения семьи... твои силы они ведь не от Истинного...

— Замолчи!

-... не думай и дальше, притворяйся... ты ведь это так хорошо умеешь...

Сильнее сжимая поводья в руке, пришпориваю Краха.

Мёртвый конь несётся по пустой дороге.

Огнём горят его глаза, пламя вырывается из его пасти, а из-под копыт вылетают искры.

 

Первые лучи солнца ожгли мою кожу, когда стены обители уже показались на горизонте.

Крах истаял, впитался в мою тень, и дальше мне пришлось идти пешком.

Сегодня солнце жгло сильнее, чем вчера, — создание Краха не прошло даром.

Оно жгло, давило своим весом, толкая в спасительную тень, но я продолжал идти по дороге, без остановок, не прячась.

Ворота обители.

Я постучал.

Тишина.

Потом — скрип.

В маленьком окошке показалось лицо. Брат-привратник открыл рот, но я его оборвал:

— Передайте аббату: Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre желает встретиться с ним.

Какое-то время спустя в воротах открылась небольшая дверца и меня пригласили внутрь.

 

Прохладная тень не спасла меня от солнца, но принесла хоть какое-то облегчение.

Аббат ожидал меня в небольшой комнатушке с голыми каменными стенами. Зубы стиснулись сами собой — склеп. Я вспомнил склеп.

Стол.

За столом — маленький сухой человечек.

И это не Уберто Киджи, который должен был там сидеть.

— Итак, вы представились членом семьи Альба-Викто, их герб на вашем камзоле. Я вас выслушал. И теперь у меня ровно два мнения, и оба не льстят вашей репутации.

Глаза его недобро блестели.

— Первое. Вы явились сюда с дурной шуткой. Может быть, вы продули имение в кости? Может, женщина вас отвергла? Или просто вино ударило в голову? Тогда, — аббат слегка повышает голос, и в нём слышатся нотки грозы, — тогда, кабальеро, вы оскорбили не просто монаха, а настоятеля. За это, клянусь, я прикажу братьям взять вас под руки и выставят за ворота со звоном пощечины, от которой ваши потомки будут краснеть. А если вы посмеете вернуться — вы ответите за бродяжничество и святотатство.

Аббат понижает голос до шепота, почти ласкового, но ледяного:

— Второе. Вы — безумец. Истинный pazzo, у которого в голове вместо мозга — осиное гнездо. В этом случае... в этом случае у нас есть целый павильон для умалишенных. Не волнуйтесь, там не так холодно, как говорят. Братья-монахини дважды в неделю меняют солому. Вы будете молиться, и, может быть, Истинный вернет вам рассудок. Но — это лечение не будет быстрым. Иногда оно длится годами.

Аббат упирает локти в стол и подпирая подбородок костяшками пальцев заканчивает:

— А теперь, дон Раймундо, — выбор за вами.

— Третье, святой отец. Я — Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre, и я явился сюда, чтобы увидеть копии решений суда, согласно которых моя семья была лишена статуса "чистой крови" и вычеркнута из списка Великих Семей.

Долгая, очень долгая пауза.

Аббат не отводит взгляда, но его глаза меняются — в них исчезает насмешка, появляется что-то вроде любопытства, смешанного с недоверием. Он медленно убирает руки от подбородка, выпрямляется:

— Третье, говорите... третье... вы не шут, ибо у шута не бывает такого лица... и вы не безумец, ибо безумцы — не приходят в аббатство с тихой яростью в глазах...

Аббат поднимается из-за стола — медленно, как старый кот, который решил, что мышь достойна игры. Он подходит к небольшому дубовому шкафчику в углу, открывает его. Оттуда доносится звон стекла.

— Садитесь. Вы, я вижу, стоите так, будто вам в спину вколотили железный прут.

Он достает глиняный кувшин и две кружки. Наливает. В одной кружке видно мутноватое красное — вино, дешевое, монастырское, но бодрящее.

— Пейте.

Вино на вкус как вода.

— Да, я могу дать вам доступ к бумагам. У нас в библиотеке хранятся copiae actorum — копии актов — и многое другое. Но прежде, чем я позволю вам увидеть бумаги, я хочу услышать от вас правду. Как давно вы покинули родные края? Когда в последний раз получали весточку из дома? Говорите. Пейте. И не лгите — я почти полвека слушаю исповеди, я чую ложь лучше, чем собака — зайца.

— Три века, святой отец. Три века меня не было дома.

Аббат молчит.

Я тоже молчу.

Смотрю ему в глаза.

— Есть ли ложь в моих словах, святой отец?

— Нет, дон Раймундо... вам будет позволено ознакомиться с бумагами, а после я хотел бы услышать вашу историю.

— Благодарю, святой отец.

— Не благодарите, дон Раймундо. Возможно, вы будете проклинать меня, когда увидите эти бумаги, ведь они заберут у вас последнюю надежду.

 

Аббат больше ничего не добавил.

Только позвал брата, стоящего за дверью — негромко, но так, что тот услышал сразу, и велел сопроводить меня к брату Сильвестро, тут же пояснив для меня:

— Брат Сильвестро стар, но никто лучше его не знает нашу библиотеку. Он будет рядом. Он принесёт вам всё, что будет необходимо, дон Раймундо.

Брат Сильвестро оказался подслеповатым стариком, с дрожащими руками, но решение суда он принёс быстрее, чем я рассчитывал.

Решения подтверждали то, что мне было уже известно.

"... принимая во внимание доказательства, представленные Священной Канцелярией и Суду Семей, касательно... носителей фамилии Альба-Викто... Суд постановляет: лишить означенную фамилию всех прав и привилегий, сопряженных с благородным происхождением... Всем ныне живущим и будущим потомкам, носящим фамилию Альба-Викто, воспрещается именоваться ею под страхом обвинения в самозванстве и оскорблении суда."

Далее — списки. Имена. Даты. Приговор. Казни. Чья связь с Тёмными богами доказана. Конфискация имущества. Запрет на фамилию.

Редкие счастливцы, которым удалось доказать свою непричастность, "обязуются отныне и впредь именоваться фамилиями: Позо, Поззини, Пуэнте".

Это ничего не значило.

Судьи люди — их, как и любых людей, можно купить.

Тех, кого нельзя купить, продают. Часто самые близкие, даже родные.

Я запросил имеющиеся акты и материалы по делу.

Показания тех, кто носил мою фамилию и чьи имена мне были не известны. Они говорили о ритуалах. О крови. О Тёмных богах. Я не знал этих людей. Может быть, они лгали. Может быть, их пытали. Может быть — они действительно верили в то, что говорили. Почти все они говорили об одном — сношения с Тёмными богами начались три столетия назад, при жизни донны Кларисы де Альба-Викто, но следователь высказывал свои подозрения в том, что истинным виновником падения семьи была её мать — донна Беатрикс де Альба-Викто, помешавшаяся после смерти сына — Раймундо.

После моей смерти.

Раймундо де Альба-Викто, умер в две тысячи восемьсот седьмом году. Причина — отравление.

Я умер в две тысячи восемьсот седьмом году.

Умер, не как мужчина, в бою, сжимая, шпагу, а от яда.

— Дон Раймундо, может быть сделаем перерыв? Уже ночь на дворе, а я, как вы можете видеть, не так молод. — вырвал меня из бумаг голос брата Сильвестро.

На дворе действительно была ночь.

— Я — продолжу. Вас жду утром.

От свечей отказался.

В темноте я теперь видел лучше, чем днём.

 

Хотелось закрыть глаза, а когда они открылись бы вновь услышать недовольное ворчание Хулито или предложение Чезаре выгнать немощь доброй тренировкой.

Сошёл бы даже смех Фера надо мной, его радость от того, что шутка удалась.

Но я закрывал глаза, открывал их вновь и ничего не менялось.

Тот же стол.

Те же бумаги.

— Ты получил, что хотел. Все, кто позорил фамилию, кто продал честь за монеты — все они мертвы. Теперь ты доволен?

— Замолчи!

— Они мертвы, и ты теперь можешь всем врать, что ты — честный идальго.

— Замолчи!

— Но мы-то... мы-то с тобой знаем, чьи монеты получал ты из рук матери. Мы-то с тобой это знаем.

— Замолчи!

Крах, вырвавшись из тени, недовольно ржёт, мотает головой.

Мой конь хочет есть.

Ему нужны чужие плоть и горячая кровь.

Я положил руку на морду Краха:

— Потерпи немного, я найду чем тебя покормить.

 

Статьи.

И акты, подтверждающие, что статьи выполнены.

"...и поскольку фамилия Альба-Викто лишается прав и привилегий, сопряженных с благородным происхождением, то и герб, под коим означенная фамилия известна, подлежит полному и безвозвратному уничтожению. А именно:

1. Все изображения герба — на камне, дереве, металле, ткани, пергаменте, — где бы они ни находились, должны быть сбиты, сожжены или закрашены.

2. Владельцам воспрещается под страхом тюремного заключения воспроизводить герб в любом виде — лепить, рисовать, вышивать, гравировать.

3. Надгробные плиты, содержащие герб, подлежат переворачиванию или перетеске так, чтобы знаки рода стали нечитаемы."

Такие же статьи на фамилию и гентарку, символ рода.

Семь золотых монет.

"Семь монет" — я перечитал трижды.

Семь жалких монет, а не обломок шпаги Кастильо де Альба-Викто, той самой, что он сжимал в руке, когда был найден людьми короля Густаво II.

Семь золотых монет — не символ моего рода.

Семь монет не могли прийти на смену клинку.

Я отказываюсь в это верить.

— И всё же ты сам это видел — ты, клинок, стал никому не нужен.

— Замолчи!

— Монеты... их звон так приятен...

— Замолчи!

— Ты ведь тоже когда-то перестал считать монеты...

— Замолчи!

Крах стоял рядом.

Ждал.

 

Утро.

Солнце, которое я почти ненавидел.

Его свет пробивался сквозь узкие стрельчатые окна, множась в витражах, чтобы побольнее впиться в мою плоть.

Дверь скрипит.

Это не брат Сильвестро. Это аббат.

Аббат подходит к столу.

Смотрит на тарелку. На кружку.

Еда и питьё. Я и не заметил, что они были тут.

— Вы не ели, дон Раймундо.

— Не было желания.

Аббат медленно обходит стол. Садится напротив.

— Дон Раймундо, я пришёл за историей. Вы обещали мне её.

Аббат смотрит мне в глаза, и в них я вижу всё, что не было сказано: вижу лица братьев, которые говорят, что их разбудили странные звуки из библиотеки, вижу и тех, кто всё же пошёл посмотреть, что за причина у тех звуков, их меньше.

— Нет никакой истории, святой отец. Есть мертвец.

Я поднялся, склонился — неглубоко, как перед равным, но благодарно.

— Не пытайтесь меня остановить — Истинный мне свидетель, я бы не хотел убивать его верных слуг. Но если вы вынудите меня — я это сделаю.

И пошёл прочь.

Пешком.

Крах не переносит солнечный свет.

 

После аббатства мой путь лежал в фамильную усыпальницу.

Мне нужно было это.

Я должен был увидеть всё своими глазами.

Солнце жгло и давило так, что даже думать было больно, поэтому я не сразу заметил, что полукровка догнала меня на своей Руфо.

Едет молча, но взгляд её давит не слабее, чем солнца лучи.

— Что-то хочешь сказать, полукровка?

— Вы нашли, что искали?

Вопрос прозвучал, но я понял, что прозвучать должен был не он, поэтому сказал:

— Это не то, что ты хотела спросить. Задай вопрос, который хотела задать или проваливай: я не разговариваю со лжецами.

Стук копыт пропал.

Полукровка остановила свою лошадь.

Я продолжил свой путь.

 

— Вы ещё кого-то убили? — донеслось из-за спины.

Наглая полукровка.

— А следовало? — я остановился и обернулся.

Если полукровка и была где-то рядом — различить её за белой пеленой, что застилала глаза, я не видел ничего.

— Дон Раймундо, это вам решать. — а потом после паузы. — Но я была бы вам очень благодарна, если бы вы попробовали воздержаться от убийств.

— И что мне делать с благодарность какой-то полукровки?

— Это вам решать, дон Раймундо. — а потом вновь после паузы. — Но уверена, что идальго вроде вас найдёт место в своём майорате и для меня, тому же вам ведь ещё страну спасать. Вы же это не забыли?

Забыл.

Я вообще всякую чепуху стараюсь в голове не держать.

Ищу слова, чтобы ответить.

Слов нет.

Есть свет.

Есть боль.

Свет до чего же много света...

 

Сплю.

Мне снится, что мой род уничтожен.

Все, кого я знал — мертвы.

Я тоже мёртв.

Это плохой сон.

Страшный.

Самый страшный из всех, что виделись мне.

Вырываюсь из лап кошмара.

Земля, рыхлая.

Она вокруг.

Она забивается мне в рот, мешает смотреть.

Могила.

Это не склеп. Это могила.

Встаю.

Уже ночь.

Отряхиваюсь.

Могила совсем неглубокая не доходит мне даже до колена.

Камзол, мой камзол.

В нём уже была дыра, его припорошила пыль дороги. Теперь он покрыт землёй.

Пытаюсь хоть как-то отряхнуться, привести себя в порядок.

Вспоминаю о полукровке, о том, что мы так и не договорили.

Оглядываюсь.

Вон она, у костра что-то готовит в котелке.

Крах, бодает меня головой.