Динозавры новой эры

А посему, этот пропитавшийся оружейной смазкой и пороховым чадом человек не хуже иных соображал, что значит для оперативника мобильность. Всего лишь миг-другой обретались в бездействии две крепкие ладони, а потом недрогнув принялись добавлять ещё один, извлечённый из пенала пистолет.

— Ладно, отправлю с вами Сашку, — взгляд его всего на миг встретился с глазами Ивана Ивановича, но вот ровным счётом он ничего не выражал. Равно как и голос его не дрогнул и даже не изменил своего выражения.

В другое время стоило бы восхититься выдержкой этого человека... но, не будем забегать вперёд. Нагруженный "покупками" Иван Иванович дождался прибытия курьера, неизменно сопровождавшего любого, попавшего в эти святая святых Коминтерна. А оружейник проводил обоих по-прежнему задумчивым взглядом. И лишь когда за парочкой заперлась толстенная дверь, он тяжело вздохнул, словно набираясь решимости, и снял чёрную эбонитовую трубку обретавшегося в сейфе телефона...

Старательно поцарапанный и прилежно заляпанный грязью Руссо-Балт по-прежнему обретался на своём месте, словно обнюхивая радиатором пёструю афишную тумбу. Шофёр, по неизменной их привычке прикемаривший было в ожидании седока, мгновенно встрепенулся и выскочил наружу. Высокий, тонкий, весь какой-то несуразный в этой кожаной куртке, кожаных же, залихватски-чёрных крагах, он как-то по-бабьи всплеснул руками.

— Да что ж вы такие тяжести с больной ногой таскаете, товарищ Иванов? — едва слышно проворчал он, помогая загрузить в машину тяжеленный саквояж и ненамного более лёгкий свёрток в промасленной бумаге от оружейника.

Блеснув на майском солнышке своими пока сдвинутыми на лоб лётными очками и почти так же ярко сверкнув белозубой улыбкой, он со сноровкой хорошо вышколенного слуги вытянулся у дверцы и вопросительно взглянул на забравшегося в кабину Ивана Ивановича.

По правде говоря, раненая нога уже почти не давала о себе знать — ковылял её хозяин больше по привычке и какой-то конспираторской осторожности. Но и в самом деле, неплохо бы проконсультироваться у медицины...

— Ладно, давай завернём к профессору, — вздохнул Иван Иванович и откинулся на жёсткую кожаную спинку сиденья.

— Который в бывшем Калабуховском доме? — уточнил шофёр по-мальчишески тонким голосом и помчался заводить.

Коль скоро такая древняя рухлядь, по которой давненько уже плакала автомобильная свалка, отродясь не имела стартера, то шофёр вооружился заводной рукоятью. С позвякиванием он вставил её в отверстие под радиатором. Поплевал на руки, а потом с энтузиазмом, под восхищёнными и завидющими взглядами вездесущей пацанвы, пару раз энергично крутанул.

Пробудившийся к жизни Руссо-Балт вздрогнул и подпрыгнул всем корпусом, с грохотом выстрелил из выпускной трубы сизо-вонючим дымом, а затем затрясся как в предсмертной лихорадке. Ну да, ещё бы, оную вибрацию создавал специально прилаженный к валу массивный эксцентрик, а дымовое оформление обеспечивала залитая в бензобак так называемая казанская смесь — из равных долей керосина и самогона. А шофёр так же привычно спрятал свой кривой стартер под сиденье, важно на нём уселся и величавым, почти театральным жестом опустил на глаза очки.

И вальяжно, степенно, будто в кабине восседал сам Хозяин, покатил по булыжной мостовой...

— Ну что ж, молодой человек — должен признать, вас неплохо подремонтировали, — профессор Преображенский вытер руки от массажной мази и акккуратно отложил салфетку в сторону.

Весь кругленький и добродушный, с окладистой бородкой лопатой, делавшей его весьма похожим на адмирала Макарова, светоч медицины покивал своим мыслям.

Иван Иванович в это время обретался на кушетке в смотровой. И во время массажа не орал благим матом лишь из куража да ещё гонора, унаследованного от весьма и вполне дворянского происхождения папеньки. Потому и понятно, что на слова профессора он не ответил поначалу ничего, лишь осторожно разжал уже едва не сведённые судорогой челюсти.

Живая легенда российской, а теперь уже и советской медицины, стоял перед ним ну точь-в-точь такой же, как его и пропесочил в своей повести товарищ Булгаков. Разве что проявилась чуть смелее седина, а во взгляде за кругленьким пенсне прибавилось житейской, вполне позволительной хорошему врачу философской мудрости...

— И на ближайшее время обязательно в тепло! — не допускающим возражения тоном закончил профессор, воинственно топорща свою бородёнку.

Поскольку возражать ему никто в здравом уме даже и не подумал бы — а Иван Иванович мысленно согласился, что если Италия это не тепло, то я уж и не знаю — то на этом первый вопрос оказался исчерпан.

В смотровой оказалось как и в любом учреждении подобного рода. Стерильно и безлико чисто. Мерцали на полках и в стеклянных шкафах медицинские инструменты и препараты, а в нос шибало тем самым, ненавистным каждому здоровому человеку запахом — медициной.

— Ну, а насчёт... — осторожно осведомился Иван Иванович, не без облегчения натягивая брюки. Чёрт его знает почему, но в большинстве случаев мужчине на людях без них как-то весьма неуютно.

Профессор уже мурлыкал под нос какую-то арию из оперетты, а сам мыл руки под на удивление исправно работавшим краном. И лишь закончив с постепенно внушающей уважение солидностью оные процедуры, небрежным жестом показал в дверь, ведущую в коридор.

В широкой и длинной как вагон прихожей обнаружился подхватившийся со своего места курьер, а также топтавшиеся у входной двери двое красноармейцев, которые при появлении профессора прекратили чадить в кулак свои самокрутки и даже добросовестно попытались разогнать руками клубы дыма.

— Те материалы, которые вы заказывали, товарищ профессор, — ломающимся голосом просипел курьер и вручил тому тощую папку в запечатанном сургучом грубом конверте. И, заполучив в ведомость доставки залихватскую, этак по-министерски витиеватую роспись, опрометью помчался наружу.

Словно колдовским вихрем, за ним утянуло и обоих красноармейцев с их трёхлинейками...

В кабинете профессора оказалось весьма привычно и даже уютно. Возможно, на месте Ивана Ивановича кто другой и подивился бы обилию книг и всяческих непонятного иному предметов, но всё же и нынешний гость вовсе был не чужд науке. Тишина и покой, которые так мало ценятся в молодости, а ещё мягко льющийся в окно золотистый свет вечернего московского солнца.

Снявший белый халат профессор некоторое время изучал доставленные бумаги, иногда то скептически, то восхищённо хмыкая, и лишь потом откинулся на спинку кресла.

— Ну что ж, Иван Иванович, — задумчиво протянул он, легонько барабаня по столешнице не любящими покоя пальцами. — Это как раз сведения по вашему вопросу.

Дальнейшие слова профессора хоть и оказались разобраны жадно внимавшим Иваном Ивановичем, но вот стороннему слушателю выяснились недоступны — ввиду уже загрохотавшего и застрелявшего под окном Руссо-Балта. Так что, для истории они обнаружились напрочь потерянными. Лишь удалось разобрать что-то про иные формы биологической жизни, и даже про серебро и святую воду...

Оттого и понятно, что вниз Иван Иванович спустился в глубокой задумчивости и даже мрачности, так не идущих его молодости. И настолько он оказался впечатлён, что лишь при выходе из чёрного подъезда он вернул своей походке чуть ковыляющую примету, а бесцельно болтавшейся на локте трости её нужное занятие.

— Домой, — кратко распорядился пассажир, и весь дальнейший путь обретался в каком-то странном, молчаливом оцепенении.

Лишь на углу Садового бульвара, за квартал от своего дома, где остановился прилежно соблюдавший иные инструкции Сашка, Иван Иванович немного пришёл в себя. Обменявшись с шофёром особыми взглядами, он неспешно выбрался наружу и зашагал по вечерней улице. А хороша, хороша умытая майскими дождями Москва!

Как обычно, походка его чуть замедлилась возле переулка под обветшавшей, с облупившимся кирпичом аркой, над которой память услужливо дорисовывала чуть кривоватую вывеску чайной Булданина. Ибо оттуда навстречу опять зазвучала странно будорожащая душу разухабистая и блатная песенка.

— А я милого узнаю по походке — он носит-носит брюки галифе...

В самом деле, Иван Иванович, подобно тысячам его соплеменников, щеголял в этом безумном изобретении французского генерала. Но суть в общем-то и не в этом... как и в прошлые разы, молодой человек вздрогнул под незрячим взглядом этих затянутых бельмами глаз.

Молодая девчонка, едва вылупившийся из гадкого утёнка угловатый подросток в неописуемом рванье, обреталась на замызганном ящике, подпирая спиной стену подворотни. И хотя окружала её стайка такой же шантрапы вполе и очень даже пролетарского происхождения, она азартно терзала гитару и слух кабацкой музыкой.

Возможно, конечно, всё — но слепая всегда безошибочно распознавала в уличном гаме почти бесшумную походку Ивана Ивановича. Пусть даже он появлялся тут не каждый день и не каждый месяц. И словно то ли дразнясь, то ли и в самом деле непостижимым образом догадываясь, как то на него влияет, заводила именно эту.

— Теперь же я стрррадаю через вас...

Почти не заходя с вечерней улицы в полумрак подворотни, Иван Иванович дослушал этот душераздирающий уголовный романс до конца. А затем нашарил в кармане давно там припасённый металлический рубль. Полновесный, с изображённым на нём мускулистым рабочим и грудастой колхозницей — он с лёгким звоном отправился в полёт — лишь с тем, чтобы приземлиться точно в покоящейся прямо под ногами певуньи кепке.

Вскрикнула последним аккордом потресканная гитара, а девчонка вдруг отбросила её в сторону и подхватилась на ноги. Несколько хрустящих по мусору шагов, и слепая музыкантка уже оказалась рядом. Вблизи оказалось настолько не по себе под этим требовательным, ищущим и всё же незрячим взглядом, что бывалый оперативник на мгновение опешил.

А ладонь девчонки вспорхнула нетерпеливой птицей, и через миг лёгкие пальчики чутко пробежались по лицу возвышавшегося над нею мужчины.

— Ты сегодня какой-то не такой, — то ли задумчиво, то ли утвердительно она прислушалась к чему-то, понятному только ей, а затем снова вскинула замурзанное лицо, на котором странно оказалось видеть две блеснувшие влагой дорожки. — Прощай, красавчик...

И, словно потеряв к нему всякий интерес, сгорбившись и подшаркивая вернулась на своё место. А Иван Иванович, старательно не давая себя сбить с толку, повернулся обратно и едва не столкнулся с шофёром, внимательно разглядывавшим всю эту сценку.

Тот миг-другой рассматривал своего пассажира, словно видя его впервые, а затем на обветренные и неуместно красивые губы выползла кривая усмешка.

— Пойдёмте, Иван Иванович, — снисходительно проронил шофёр и зашагал впереди, небрежно неся промасленный пакет с... гм, покупками.

Тот уже через плечо уронил последний, по-волчьи украдкой взгляд в полутьму подворотни, словно запоминая то ли её, то ли обретавшихся там беспризорников. И направился следом, едва сохраняя равновесие и беззаботность с этим проклятым золотым саквояжиком в руке.

Обретался Иван Иванович на втором этаже добротного особнячка, утопавшего в глубине бульвара и зелени словно патрон в уютной тесноте обоймы. Некогда здание принадлежало богатому купцу первой гильдии, чем и составляло предмет законной гордости его домочадцев. Но в лихие революционные времена приключилась с незадачливым купчиной некая оказия — упал бедняга на финский нож экспроприаторов, вознамерившихся вернуть неправедно ограбленные у трудового народа ценности, да так семь раз подряд... Потом ещё было. В тридцать седьмом тут замели замнаркома, приехал ночью за ним чёрный воронок да и увёз всех — вместе с семьёй, молодой служанкой на сносях и даже собачкой. А потому, если верить кое-каким намёкам и приметам, нынче помимо жильцов и дворника в угловой каморке, обретались в особнячке несколько самых натуральных привидений.

Но вот с ними-то, невзирая даже на самый отчаянный материализм, ничегошеньки не могла поделать даже настырная и горластая управдомша. Ни прописки с них, ни квартирной платы или хотя бы рубля с полтиной на вывоз мусора. Но и пригласить попа из церквы да погонять окаянных Вера Никитишна считала недостойным своей давно канувшей в прошлое лихой революционной молодости. А так что ж — ни вреда, ни убытков от них. Эх, сплошной спиритизм и пережитки прошлого, между нами-то говоря...

Уже на лестнице, прямо под угловым на пролёте окошком, неспешно поднимавшуюся парочку догнал вихрем примчавшийся нарочный. И хотя Иван Иванович кое о чём уже догадывался, на доставленный тем пакет воззрился с любопытством — пусть он и достался не ему, а шофёру. Тот с непроницаемым лицом черкнул в ведомости получения закорючку, больше похожую на плохо ощипанную ворону на одной лапке, а потом тут же, в косо льющемся свете вскрыл конверт.

— Интересно, — проворчал тот, едва прочитанные бумаги исчезли в поднесённом от спички пламени.

К двери на втором этаже, обитой тёмно-коричневым дерматином со следами кем-то утащенной бронзовой таблички, они добрались почти одновременно. Но тут Иван Иванович поймал такой себе умоляющий взгляд шофёра и, понимающе ухмыльнувшись, в уже отпертую дверь не зашёл, а пропустил своего спутника. Пусть даже он сам умел проделывть то куда лучше специально обученного шофёра... с лёгкой, еле заметной улыбкой он посматривал, как обеспечивавший охрану объекта человек сноровисто осмотрел всю немаленькую квартиру, ненавязчиво поигрывая обнаружившимся в ладони браунингом.

К чести шофёра, проделал он всё быстро и ненавязчиво. Полюбопытствовал всем как положено — и даже уделил должное внимание заколоченной наглухо двери парадного подъезда и выходу на балкон-лоджию. Хм! На самом деле Иван Иванович в своё время приложил изрядные усилия, чтобы через означенные выходы можно было быстро, и что немаловажно, незаметно ускользнуть в переулки. Но не сообщать же о том всем подряд и даже тем, кого предложено считать проверенными товарищами?

— Чисто, — лаконично сообщил шофёр, не сводя со своего подопечного по-мальчишески ясного и даже восторженного взгляда. И пока Иван Иванович определял казавшийся уже чугунным саквояж в доставшийся по наследству ещё от купца стенной сейфик, с сомнением осмотрелся уже пристальнее.

Что там ещё виднелось в его неприлично красивых глязах, хозяин квартиры всматриваться не стал. Лишь переложил на тумбочку так и оставшийся у входной двери свёрток с пистолетами и неспешно прошёл на балкон.

Москва. Великий и одновременно не раз проклятый город, уже очнулась от восторженной яркости майского дня и вновь раскинула свои щупальца улиц и бульваров... мнилось ли Юрию Долгорукому, разгромившему татарское стойбище и затем сполна оценившего выгоды этого места — вплоть до того, что Рюриковичи основали тут город — мнилось ли ему, что детище его переживёт века? И станет символом надежды для одних и проклятием для весьма столь же многих других...

Страшное, гибельное место. Высасывает оно души людей, перемалывает незримыми челюстями и затем выплёвывает на обочину, оставляя обожжённые останки. Не зря царь Пётр не любил её — настолько, что совершил неслыханное, основал новую столицу чёрт знает где, на недавно отвоёванных задворках империи. Да и Санкт-Петербург стоит на ничуть не лучшем месте. Словно некое проклятие довлеет над Россией и её правителями. И всё же, большевики решились переломить рок и вернули столицу опять сюда, в старую патриархальную Москву...