Записки неинтересного человека (часть 1)

Обратите внимание, как маленькая "букашечка", которая едва видна на верхнем левом крае "фрактала-родителя", превращается в нечто похожее на своего "родителя". А на следующем рисунке внутри этих ветвистых "отростков" появляются маленькие точечки, которые при дальнейшем увеличении масштаба опять оказываются "генетическими потомками" исходного фрактала!

Совсем недавно мне оказалось просто необходимым разыскать Мандельброта, так как я писал книгу "Истории научных озарений" и в главе про фракталы и их создателя, мне нужны были иллюстрации. Я написал Бенуа электронное письмо, напомнив, что мы встречались почти 40 лет назад в Венеции, хотя он, конечно же, не помнит меня. Я объяснил, что пишу книгу и мне нужно его разрешение на использование его фракталов.

Ответ был незамедлительный и очень теплый. Бенуа написал, что хорошо помнит нашу секцию, а меня запомнил из-за того, что мой акцент очень напоминал ему акцент его родителей — выходцев из Польши. Конечно же, он разрешил использовать все отобранные мною материалы и даже спросил не нужно ли прислать чего-нибудь еще.

Я очень пожалел, что упустил возможность связаться с этим удивительным человеком лет 20 тому назад, когда я только приехал в Штаты. Тогда ему было всего лет 65...

Первая встреча с Юрием Николаевичем Руденко

Впервые я услышал о Юрии Николаевиче Руденко в Болгарии от одного из его друзей — профессора Петера Тошева, с которым они оба учились вместе в Ленинградском Политехе. Петер дал мне адрес Руденко и сказал, чтобы я непременно с тем связался, так как может оказаться, что это будет интересно и полезно для нас обоих.

И он оказался прав. Вернувшись из Софии, я сразу же послал письмо Руденко в Сибирский Энергетический Институт, где он был директором. Ответ последовал незамедлительно — Руденко всегда все делал, не откладывая.

Вскоре Юрий Николаевич приехал в командировку в Москву, позвонил мне вечером домой и мы договорились о встрече на следующий день у меня дома в 8:30 утра. Однако в 7 утра меня сдернул с постели звонок из секретариата директора моего института (работал я тогда в одном из предприятий военно-промышленного комплекса). Меня срочно вызывали по поводу каких-то проблем, возникших ночью при испытаниях аппаратуры. Не проснувшись как следует, второпях одевшись, я помчался на работу и ... начисто забыл о встрече с Руденко!

Пришел я домой уже после восьми вечера и мне домашние сообщили, что ровно в 8:30 утра пришел Юрий Николаевич, был явно обескуражен моим отсутствием и, оставив записочку со своим телефоном, ушел. Вы понимаете, как человек — всегда предельно точный и даже чрезмерно аккуратный по части встреч — отреагировал на мое разгильдяйство. Ведь мог я хотя бы домашних попросить извиниться за свое отсутствие из-за неожиданного вызова на работу!

Итак, начало наших отношений складывалось хуже некуда. Я тут же бросился звонить Руденко по оставленному им телефону, встретил холодный и достаточно жесткий голос, сожалевший, что мы не сможем встретиться, поскольку завтра утром он улетает в Иркутск.

На улице лил проливной дождина... Стоя во время разговора по телефону у окна, я видел, что на улице напротив моих окон на стоянке такси стояло две машины. Я сказал, что не все еще потеряно и я буду у него через 15 минут. Он хмыкнул, дал мне адрес и сказал, что хорошо будет, если я приеду в такой дождь через час: он сам ехал ко мне на такси минут 30. Я рванулся к двери (азарт проснулся), без зонта, мокрющий влетел в такси и сказал шоферу, чтобы он мчал во всю прыть, за скорость — трешку сверху. Мы мчались, не глядя на светофоры, которые мутными пятнами светились вдали — "дворники" едва успевали сметать бурные потоки дождя... Благо, что в такую погоду любителей кататься на машинах и ходить по улицам практически не было. Мы домчались меньше, чем за 20 минут...

Мое появление в обещанный срок несколько исправило мою репутацию в глазах Юрия Николаевича, хотя "отрабатывать" потом пришлось долго! Поговорили, чуток выпили, потом попили и чайку... Между нами как-то сразу установился необычный душевный контакт. (В таких случаях, о подобных встречах с особями противоположного пола говорят о любви с первого взгляда.) Начало дружбы с Юрой было положено.

О пунктуальности Руденко ходили легенды: он никогда не опаздывает, он всегда держит слово, он всегда все делает вовремя. А мне хочется вспомнить один смешной случай.

Будучи в Москве, он позвонил и сказал, что придет к нам домой вечером. Договорились, что он приедет к семи. День был будний, и хотя с водкой перебоев в Москве не было (правда, постоять в очереди за ней, родимой, приходилось), но приготовить экспромтом "гостевой ужин" было непросто: сначала надо достать "пару килограммов еды", а потом еще и приготовить что-то из нее, да успеть на стол накрыть...

Окна наши выходили на автобусную остановку (жили мы на втором этаже). Помогая жене с подготовкой к ужину, я то и дело поглядывал в окно, слыша рык очередного подъезжающего автобуса. И вот минут за 20 до назначенного времени подъезжает очередной автобус и из него выходит Юра. Я говорю Тане: "Приехал!" и она начинает еще более судорожно метаться по кухне — не успели! На повышенных оборотах мы успеваем все приготовить, а звонка в дверь нет и нет... Юра у нас был на новой квартире впервые, не заблудился ли? Не записал ли адрес с ошибкой? Ведь уже осталось минут пять до семи!

Случайно глянув в окно, я увидел спокойно прогуливающегося, хотя и посматривающего на часы, Руденко под нашими окнами около остановки. (Он не знал, где наши окна.) Я быстро выбежал ему навстречу. Когда мы поздоровались, он со своей обычной чуть ехидной улыбочкой спросил: "Ну как, успели? А то я боялся, что помешаю Тане в ее кулинарных таинствах".

Мы-то думали, что он думает о поддержании "своей марки", а он, оказывается, думал о нашем удобстве. Впрочем, приехал он заранее, поскольку выехал с запасом: мало ли сколько придется ждать автобуса?

ИНТЕРЕСНЫЕ ЭПИЗОДЫ

Груз принципиальности

Профессор Жмеринский был заместителем Главного Конструктора по надежности в одной из крупнейших ракетных фирм. Ракеты наши, безусловно, были достаточно высоконадежны: правда, что-то постоянно случалось, но ведь не могло же не случаться!

Беда была в том, что в фирме с легкой руки Жмеринского (или с подачи его руководства) бытовало мотто: "Мы обеспечиваем 100%-ю надежность!". Когда что-либо случалось, то, естественно, принимались те или иные меры и утверждалось, что данный отказ устранен навсегда. И утверждалось не то, что когда-то ко второму пришествию система будет "почти абсолютно надежна", а что вот теперь, уже завтра система будет абсолютно надежна. Трудно передать всю алогичность такой логики, поэтому лучше на этом и остановиться.

Будучи талантливым инженером, Жмеринский написал плохую книгу, которая, однако же, на ученом совете Госстандарта была выдвинута на Госпремию СССР. В качестве официальных оппонентов были назначены академик УССР Борис Владимирович Гнеденко, профессор Яков Борисович Шор и ваш покорный слуга, который ходил тогда еще в кандидатах.

Я с волнением взялся за чтение книги. Делать пометки на полях книги и отчеркивать что-то в тексте — не моя манера, но в этом случае я ей изменил. Я купил экземпляр книги специально для "экзекуции".

По мере чтения, я впадал в уныние: ошибки математические и инженерные, ложные посылки, отсюда неверные выводы... Я что-то раньше слышал обо всем этом "на слух", но относился к этому несерьезно: мало ли, кто чего скажет. А вот теперь все это в форме "не вырубить топором"!

Я написал разгромную рецензию и... почувствовал себя самоубийцей: я не могу не написать того, что я думаю, но это же будет против моих учителей! (Шор был моим неофициальным консультантом по кандидатской, а Гнеденко был моим оппонентом и фактическим, хотя и неформальным руководителем.) Я был уверен, что они будут "за" книгу, тем более, что тогда был дефицит на подобного рода техническую литературу... Может, мне нужно просто отказаться от выступления?

Я решил поехать к Якову Борисовичу и, открывшись, попросить совета, что делать. Был выходной, я позвонил Шору, и он, конечно, пригласил меня домой. Жил он в другом конце города, я вскочил в такси и помчался (благо, что тогда это было дешево даже для кандидатской зарплаты).

Шор встретил меня со своей традиционной улыбкой во всю свою нержавеющую челюсть. Я, видимо, был совсем не в себе. Он угостил меня чаем, а сам взял мой отпечатанный текст и стал читать. Я спросил его, что мне делать. Он мне резонно ответил, что требуется мое мнение как специалиста и оно у меня есть — в чем же вопрос? Я пытался ему объяснить, что не могу идти против него и Бориса Владимировича, на что он сказал, а вы съездите и к Гнеденко, может, он вам что-нибудь другое посоветует. Он тут же набрал номер Гнеденко, обо всем договорился, и я поехал в Университет, где жил Гнеденко.

Гнеденко умел встречать людей — от дворников до академиков, всех радушно и на равных. Ну, а я был где-то между... Перед Борисом Владимировичем я всегда — и до последних дней — робел и преклонялся. Мне уже тогда посчастливилось работать с ним в Кабинете надежности, в журнале "Надежность и контроль качества", посещать его еженедельный семинар в МГУ. Но, тем не менее, каждый раз встречаясь с ним, я испытывал огромное волнение.

Когда я рассказал о своих переживаниях, Борис Владимирович сказал примерно следующее:

— Вы не должны принимать во внимание то, что можем думать мы с Яковом Борисовичем. Если у вас есть свое мнение, в котором вы убеждены, вы должны его высказать. В этом и состоит научная принципиальность.

Я понял, что мой приговор подписан: хошь не хошь, а на плаху надо залезать и к тому же залезать с достоинством...

На следующий день я явился в Госстандарт с бутылочкой валокордина... Оказалось, что порядок выступлений таков: первым — Ушаков, вторым — Гнеденко, третьим — Шор... Только этого и не хватало! Почему так? Уж либо Ушаков, Шор, Гнеденко — по возрастающей, либо Гнеденко, Шор, Ушаков — по убывающей. Но почему так?! (Только позже я понял, что два старых хитрых лиса сговорились и отрежессировали порядок выступлений!)

Я залез на трибуну. Все было буквально так, как пелось в пародии на известную песню, исполнявшуюся Леонидом Утесовым: "На палубу вышел, а ПАЛУБЫ НЕТ..." Вылил в стакан воды почти целую бутылочку валокордина (получилось что-то вроде мятной водки — "мастики", только гораздо противнее).

Сердце выскакивало из груди сквозь пиджак.

А-а-а!.. Была — не была! И я начал...

Мутная "валокординовка" помогала, но вызывала дикую жажду. Приходилось облизываться после каждой пары предложений. Говорил я минут 20. Закончил я миролюбивее, чем собирался сначала: "Таким образом, книга профессора Жмеринского содержит много математических, логических и даже инженерных ошибок и не может быть полезна для инженеров..."

Зал безмолвствовал. Какой-то щенок смеет так говорить о книге, написанной почти Лауреатом Госпремии СССР?! Потом пошел шумок, но тут вышел Гнеденко, и шум стих.

И тут Гнеденко сразу взял быка за рога.

— Выступавший передо мной Игорь Алексеевич Ушаков сказал, что книга профессора Жмеринского не будет полезна инженеру...

Пауза в традиционном гнеденковском стиле. Я судорожно глотаю остатки валокордина уже прямо из бутылочки. Сердце отбивает чечетку.

— Я думаю, что он глубоко не прав!..

Опять пауза. Да еще какая! Константин Сергеич, вертитесь пропеллером в своем гробу — вот он, ваш лучший ученик! А я, между тем, превращаюсь в одно сплошное колотящееся сердце.

— Эта книга... просто вредна!

По залу пронеслась волна полуахов-полуохов. У меня спадает груз с плеч... Уф-ф-ф-ф!..

Потом сказано еще совсем немного, может минут на пять всего со ссылкой, что я отметил почти все, что надо, и повторяться нет необходимости.

Вышедший затем Шор с методичностью пираньи обглодал беднягу Жмеринского: как всегда, детальный обзор страница за страницей и даже с парой плакатиков для иллюстрации. В заключение он ничего не сказал, кроме: "Я поддерживаю полностью двух выступавших передо мной рецензентов".

Только позднее я понял, что "киты" прорежиссировали обсуждение. Меня нельзя было пускать последним: я бы жалко выглядел, как попугай, повторяющий то, что уже было сказано мэтрами. Выступление же Якова Борисовича Шора было выслушано с огромным вниманием, потому что Гнеденко уже расставил все акценты.

До того своего выступления я с профессором Жмеринским фактически не был знаком. Разу после выступления, он был официально-холоден. Но спустя несколько лет, отношения наши вошли в нормальную профессиональную колею. Это меня научило тому, что умные люди терпимы и самокритичны.

Должен, правда, сознаться, что урок научной принципиальности не прошел для меня бесследно: я стал следовать тем принципам, которым меня научили мои учителя, и ох, сколько я наполучал в жизни по шее из-за этого!

Вот совсем недавно, уже в начале нынешнего тысячелетия, когда я работал в Америке в качестве консультанта в известной американской компании "Хьюз Нетворк Систем", мне дали на рецензирование отчет по надежности. Отчет был никудышный, я отказался даже делать замечания по нему: этот отчет надо было весь переписывать — столько в нем было несуразностей и ошибок. Меня спросили, а могу ли я это сделать.

У меня оставалось еще чуть более двух недель рабочего времени по контракту. Контракт был фантастически хороший: я сидел дома в Сан-Диего и работал на компанию, располагавшуюся где-то на Восточном берегу. Платили мне за полный рабочий день при почасовой ставке 160 долларов в час. Что может быть лучше? Предполагалось продление контракта, поэтому я без колебаний согласился сделать работу в кратчайшие сроки.

Я работал, как Папа-Карло — с раннего утра до позднего вечера. Через пару недель отчет был мною представлен — я уложился в рамки своего времени работы по контракту. На фирме мой отчет был одобрен и послан заказчику... Заказчик остался доволен. Я был на седьмом небе, предвкушая продление столь соблазнительного контракта еще на полгода.

Но... Оказалось, что автором отчета был ... Главный Специалист по надежности этой огромной американской фирмы! Писал он этот отчет почти полгода с группой из четырех человек... Сами понимаете, это был мой последний контрактный проект: кому нужен второй "главный" специалист на одной и той же фирме, который при этом работает почти в 50 раз быстрее? Это же опасно!

Но я никогда не жалел о том, что мне часто доставалось "на орехи" за ту самую принципиальность, и всегда вспоминал с благодарностью своих учителей, помогших мне найти и сохранить это качество.

Дмитрий Иванович

Вы, наверное, ожидаете моих воспоминаний о Дмитрии Ивановиче Менделееве? Увы, с ним мне не удалось пересечься на временной оси .

Разговор пойдет о Дмитрии Ивановиче Ноздрачёве, который многие-многие годы был ученым секретарем Президиума Академии наук.

Когда я работал в НИИ Автоматической Аппаратуры у Владимира Сергеевича Семенихина, мне часто доводилось бывать в Президиуме АН со всякими бюрократическими бумажками. Так я познакомился с секретарем Президиума — Ноздрачёвым. Был он уже очень старенький, как говорится, "в обед сто лет". А я очень любил стариков — с ними и поговорить интересно (вернее, послушать их, задавая вопросики) да и ума-разума набраться можно.