"Миссия Пенрика" (Мир пяти богов 5)

Он сжал челюсти. — Они причинили тебе боль?

Она покачала головой. — Просто оттолкнули меня, когда я запротестовала.

Несмотря на все это, уголки его губ дрогнули. — Ты причинила им боль?

— Боги свидетели, я пыталась, — вздохнула она. — Они избили моих слуг, перерыли весь дом. Оторвали половицы и разобрали панели и мебель, особенно в твоей комнате. Перевернули все сундуки с одеждой и оставили все в кучах. Хотя они явно преследовали... о, не знаю, что им было нужно, но на самом деле нас не грабили и никого не изнасиловали. После их ухода не нашлось много мелких ценных вещей, но этого следовало ожидать. — Она перевела дыхание. — Аделис, откуда все это взялось? Все, что я смогла выяснить, это то, что тебя обвиняют в заговоре с Адрией, а это полная чушь.

Он покачал головой. — Клянусь, я не знаю. Они сказали, что изъяли мою переписку с герцогом Адрии, задержали его агента, но я никогда не вступал в какие-либо контакты с Адрией. Они не позволили мне ознакомиться с доказательствами, сказав, что их отправили курьером в Тасалон за несколько дней до этого, и результатом стал этот ордер на арест. Не то чтобы для такого рода действий нужны были подлинные письма.

— Ты думаешь, это подделки, чтобы заманить тебя в ловушку?

— Может быть.

Она подняла руку. — Позже. Мы можем поговорить позже. Одевайся, собери свои вещи. Я должна увести тебя отсюда, прямо сейчас.

— Что? — Вместо того чтобы подчиниться, он отступил назад и уставился на нее. — Никис, это что, какой-то безумный план спасения?

— Да, — отрезала она, не желая тратить время на споры о нанесенном оскорблении. — Поторопись!

Вместо этого он покачал головой. — Плохая идея.

— Оставаться здесь еще хуже.

— Согласен, что это нехорошо, но ничто так не изобличит меня в глазах моих обвинителей — в глазах императора — как бегство, словно виновного воришки.

— Ты думаешь, они тебя еще не осудили?

— Не было ни суда, ни слушания.

— Когда ты успел стать таким наивным?

Он грустно улыбнулся. — Если я не убежал от четырех тысяч вопящих русиллов-соплеменников, то не собираюсь убегать от этого.

— Те напали спереди. Это засада сзади, в темноте.

— О, русиллы тоже так делали.

Она скорчила гримасу, свирепую от разочарования. — Тогда в чем, черт возьми, заключается твой план?

— Стоять на своем. Отстаивать свою точку зрения. Продолжать говорить правду.

— А если эта почва уже выбита у тебя из-под ног?

— Я не совершал государственной измены и не совершу. При дворе у меня есть как друзья, так и враги.

— Отстаивай свою точку зрения в более безопасном месте!

— Более безопасного места нет нигде в пределах империи. И если покинуть ее, ложное обвинение станет правдой.

Она уткнулась лбом ему в плечо, в таком бешенстве, что чуть не укусила его за рубашку. — Аделис. Мы можем рассчитывать только на сегодняшний вечер. Я больше не смогу. Я потратила все, что у меня было, на взятки, чтобы добраться сюда, и на лошадей. Подкупленные мужчины ничего не возвращают.

Он опустился на свою койку и изобразил из себя каменную глыбу, флегматичную и неподвижную. Упрямую. Это передавалось в семье. Если бы она привела четверых мужчин, ударила его по голове и вынесла в мешке, у нее, возможно, и получилось бы это сделать. Но когда на его лице появлялось такое выражение, его уже ничто не могло заставить сдвинуться с места. Иногда она восхищалась этой чертой характера, но не тогда, когда та была направлена против нее.

— Ты должна уйти, — в свою очередь, настаивал он, — и держаться подальше. За тобой обязательно будут наблюдать, но сама по себе ты не представляешь достаточной угрозы для кого-либо, чтобы они начали преследовать тебя без провокации. Ради всех богов и богинь, ради меня, не поддавайся на провокации.

— Ты хочешь сказать, что я должна ничего не предпринимать, просто вжаться в землю, как заяц, которому угрожает ястреб?

— Да, это было бы хорошим началом. — Он провел руками по своим темным растрепанным волосам и сжал их на коленях. — Пожалуйста, не пытайся заниматься чем-то таким, что выше твоего понимания. Последнее, что мне нужно, это чтобы мои враги поняли, насколько эффективным рычагом воздействия на меня можешь быть ты.

Слезы текли по ее щекам, и она ненавидела их мокрую беспомощность. — Будьте прокляты все мужчины, и их гордость, и их жадность, и их зависть, и их идиотизм. — И их страх.

Он улыбнулся ей, и в его карих глазах появились морщинки. — А, это моя Никис.

Она не могла закричать здесь. Даже не могла завопить. Еще десять минут яростного спора без слов не сдвинули его ни на шаг. По ее мнению, его следовало командовать осадой.

Только испуганный тюремщик остановил это. Он приоткрыл дверь и прошипел: — Достаточно. Мадам Хатай, вы должны немедленно уйти. Я больше не могу здесь оставаться.

Аделис подтолкнул, тюремщик потянул, и она снова оказалась на галерее, сбитая с толку в темноте.

Он повел ее обратно вниз по лестнице. Через боковую арку к выходу с потайной дверью.

Где они обнаружили отряд из ожидавших их шести стражников во главе со старшим капитаном.

Тюремщик не выдал ее; он тоже захныкал, когда их грубо схватили. Подняли еще один фонарь, разгоняя тени.

— Где он? — растерянно спросил один из стражников.

Капитан шагнул вперед. Загнанная в угол, она откинула капюшон и подняла подбородок. Протесты, увертки и ложь застревали у нее на языке, заглушаемые страхом. Жди. Ничего не выдавай.

— Мадам Хатай. — Капитан скривился. — Представляю, как мы встретились здесь в такой час.

Как ни странно, его ироничный тон успокоил ее. Это был человек, который говорил, а не бил. Или, по крайней мере, говорил, прежде чем ударить. — Если бы у кого-нибудь из присутствующих хватило вежливости или святого милосердия позволить мне увидеть моего родного брата днем, я бы это сделала. Я взяла все, что могла.

Его взгляд обжег съежившегося тюремщика. — Похоже на то.

— Вы не должны винить его. Я умоляла его, знаете ли. — Это была правда, хотя и неполная. Она подозревала, что капитан был не из тех мужчин, которых могли бы смягчить женские слезы. Но пусть он думает, что это был просто визит встревоженной родственницы, а не попытка побега, и, возможно, бедняга отделался бы легче.

— А где ваш брат?

— Именно там, куда вы, люди, его поместили. Несправедливо. — Ее губы растянулись в улыбке. — Он утверждает, что Отец Зимы поддержит его в его невиновности.

Капитан тихо фыркнул, но отошел в сторону, чтобы что-то сказать двум своим людям, которые поспешили удалиться. Через несколько минут они вернулись и доложили: — Генерал все еще заперт, господин.

Капитан посмотрел на нее с некоторым разочарованием. Надеялся ли он застать ее на месте преступления? Он сказал как бы между прочим: — Мы задержали ваших лошадей и слугу, знаете ли. Многовато приготовлений для вечерней прогулки по городу, вам не кажется?

Она не оставляла их ждать у главных ворот тюрьмы. Итак, за ней следили — и более эффективно, чем она подозревала. Не то чтобы кто-то из тех, кто действительно знал генерала и его овдовевшую сестру, мог бы сильно удивиться такому повороту событий, но много ли таких людей было в Патосе? Она жила в уединении по собственному желанию и редко беспокоила Аделиса в лагере; он, в свою очередь, уважал ее личную жизнь.

Казалось, его предали с самого начала.

Ее гробовое молчание, по-видимому, не было той реакцией, которую капитан отрепетировал, поэтому он оставил попытки разговорить ее, сменив свою тяжелую иронию на суровость.

— Ваши усилия в защиту брата понятны, мадам, но бессмысленны. Если вы вернетесь сюда завтра в полдень, генерала возвратят вам без каких-либо препятствий. На самом деле... — Он прищурился, глядя на нее. — На самом деле, сейчас мы проводим вас домой и будем охранять ваш покой. И сопроводим вас обратно завтра. Просто чтобы убедиться в этом, — добавил он через мгновение, — однако лошадей мы оставим.

— Его освободят? — Трепет, вызванный его словами, замер у нее в груди. В том, что Аделис невиновен — или, откровенно говоря, почти невиновен, — она не сомневалась. Но он мог иметь в виду только то, что ее брата должны были казнить без суда и следствия, а в качестве благочестивой милости вернуть его тело семье, такой, как она, для погребения, вместо того, чтобы повесить на виселице за городскими воротами в назидание другим потенциальным предателям. Каким бы ни был ответ, капитан уже знал его. И жалость на его лице напугала ее гораздо больше, чем суровость.

Он не ответил, а просто повел по извилистым улочкам Патоса, окруженную его людьми.

Итак, они оба были правы, она и Аделис. Ее жалкий план побега был обречен на провал. А то, что он остался в плену, было ужасной ошибкой.

* * *

На следующий день в полдень за ней снова пришли солдаты, как ей и сказали, и снова отвели ее в к тому же боковому входу в муниципальную тюрьму.

Капитан пронесся мимо, увидел их и поморщился. — Вы пришли слишком рано. Держите ее здесь. Вы трое, пойдемте со мной. — И обратился к Никис: — Подождите.

Так они и ждали, переминаясь с ноги на ногу. Никто не заговаривал с ней — ни друг с другом, ни о пустяках, ни казарменной болтовни, ни грубых жалоб. Ее не оскорбляли и не подбадривали. Неестественная тишина затянулась. В голове у нее пульсировало, как будто в ней было слишком много крови, как будто ее подвесили вниз головой.

Один из солдат вернулся, ведя оседланную лошадь — одну из ее собственных, которую она считала потерянной прошлой ночью. Он присоединился к ожиданию, такой же безмолвный, как лошадь, которая раздувала ноздри и поводила ногами.

Тишину внезапно нарушил самый нечеловеческий вопль, который Никис когда-либо слышала. Даже сквозь стены он звучал высоко и пронзительно, затем оборвался, затем раздался снова. Затем резко прекратился, как будто горло, из которого он исходил, сжалось или было перерезано. Лошадь вскинула голову и беспокойно переступила с ноги на ногу.

Это не мог быть голос Аделиса... не так ли? Даже в возрасте десяти лет, когда он сломал руку, упав со своего пони, то издал не более чем странное "Эх"! Возможно, это был всего лишь какой-то вор, осужденный в пятый раз и поплатившийся за это жизнью? Здесь иногда применяли такие наказания, — подумала она. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет какой-нибудь вор...

Оставшиеся солдаты перестали смотреть на нее, по сторонам или друг на друга. Все как один уставились в землю. Испугались? А кто бы не испугался, услышав этот жуткий звук? Она была в ужасе, ее тело дрожало, как на зимнем ветру, хотя она вся взмокла от пота.

Нет. Это еще более странно, поняла она. Они стоят пристыженные.

Наконец, в ярко освещенной арке, ведущей во внутренний двор, показались силуэты, двое мужчин поддерживали третьего, спотыкающегося между ними. Аделис? Это, конечно, был не труп на носилках, но она не испытала облегчения. Плотная фигура была знакомой, а вот скрюченная поза — нет. Его тело было сгорблено, его шатало, как будто от вина.

Только когда они подошли ближе, она увидела бледную повязку, обмотанную вокруг его головы, и поняла, почему они решили передать гениального генерала не более суровому надзирателю, чем его сестра.

О боги, о боги, о боги, о боги, о боги...

Они выкололи ему глаза.

Пенрик предположил, что прошло, наверное, дней десять, прежде чем камень оттащили назад и не поставили на место, но никто не сбросил веревку с крюком, чтобы забрать его пустое ведро. Вместо этого через край отверстия просунули несколько футов кожаного шланга, но недостаточно низко, чтобы до него можно было дотянуться. Стражники казались безмолвными тенями в колеблющемся свете факелов, их тусклое сияние для пристальных, приспособившихся к темноте глаз Пена казалось таким же ярким, как солнце.

— И что теперь? — крикнул он, не ожидая ответа.

— Милосердие для тебя, безумец, — прорычал кто-то сверху.

— Я не безумен. Хотя сейчас уже довольно зол.

— Ты все время бормочешь что-то себе под нос.

— Я не разговариваю с собой. А с голосами в своей голове. Со всеми десятью. По долгому опыту он знал, что упоминать об этом не стоит.

Послышалось фырканье, и ноги в сандалиях — одна пара? — зашаркали прочь.

Несколько минут спустя шланг раздулся, закашлялся и начал извергать ровную струю, которая, как надеялся Пен, была водой. Он попробовал, сунув руку в струю. Да, морская вода, а не, скажем, дождевая или канализационная. Необычно...

— Они моют и промывают наш маленький домик? Это определенно необходимо.

У него странно сжалось горло, когда Дез ответила: Нет. Дело не в этом.

Вода прибывала быстрее, чем утекала через канализацию. Неужели они перекрыли дальний конец скважины? Пен неуверенно шлепал босыми ногами по растущей луже.

Дез продолжила: Они хотят утопить нас в нашей камере. Как мышь, попавшую в ведро с водой. Способ избавиться от заключенного, не оставив следов на его теле.

Почему их это должно волновать? И... Они что, не знают, что мы умеем плавать?

Как долго?

Часы? Дни?

У них есть дни.

Если у них есть несколько дней, они могли бы просто перестать кормить нас и подождать. Это наводило на мысль... какую? Что-то там изменилось.

Через несколько минут, когда вода доходила ему до лодыжек, Пен раздраженно сказал: Они даже не допросили меня. Это оставалось его главной надеждой на спасение — если бы его только вытащили из этой каменной бутыли, и какие бы путы, пытки или неуклюжие охранники ему ни противостояли, он прошел бы сквозь них и вылетел из этой крепости, как яйцо сквозь курицу. Хотя он планировал ответить на первые несколько вопросов, чтобы получить некоторое представление о своей ситуации. Потребуется много воды, чтобы заполнить эту камеру.

У них целое море в качестве резервуара.

Крепость, как и камера, находилась немного выше уровня моря, иначе прилив дважды в день промывал бы его канализационную трубу. Вода из шланга текла ровно, а не рывками, как из корабельного трюмного насоса. Возможно, она вытекала из какого-то предварительно заполненного резервуара, а не поднималась вверх мускулами или силами животных. Его разум устремился вниз по касательной, рассчитывая с помощью с трудом добытых геометрических данных объем камеры и вероятную скорость потока сверху. Спасибо, ученый Лоренц, и он никогда не думал, что будет с благодарностью вспоминать резкий удар прута по своей молодой голове, набитой шерстью. Шесть часов, может быть? Восемь?

Они не наполнят ее доверху, только выше головы. Пен, будь внимателен! Может, мне прорвать шланг?

Это, безусловно, задержало бы ход событий, хотя одна из таких вещей казалась "неизбежной". Собираясь согласиться, он остановился.

Это была всего лишь кабинетная магия. Когда год назад он впервые перебрался через горы — вместе с шестью мулами, нагруженными книгами, и двумя с одеждой, — чтобы приступить к своим обязанностям у нового верховного жреца, жара влажных прибрежных равнин Адрии показалась ему невыносимой. Разжигание огня приглушенной искрой было первой разрушительной магией, которую он когда-либо освоил, и самой простой. Повторить процесс в обратном порядке было гораздо сложнее. Но, попрактиковавшись и слегка избавляясь от паразитов во дворце верховного жреца в Лоди, он придумал трюк, как собирать воду из воздуха в крупную градину, чтобы добавлять ее в свои теплые напитки, превращая их в прохладительные. Он благоразумно не стал демонстрировать свое новое мастерство, не желая, чтобы его заставляли работать в качестве волшебной машины для производства льда на радость многочисленным высокородным гостям своего начальника.