Нецромахно об истории религий

Платон. Четвёртый век до нашей эры. Афины. Ученик Сократа, которого афиняне казнили за то, что он задавал слишком много вопросов. И вот Платон делает то, чего не делал никто до него: он строит полноценную онтологию. Не физику, не космогонию, а онтологию учение о том, что есть сущее как таковое.

Мир эйдосов. Мир идей, форм. За этим столом, за этим конкретным столом из дерева с царапиной на левой ножке, стоит идея Стола. Вечная, неизменная, не материальная. А этот стол лишь бледная копия, тень, отпечаток. И так со всем: есть идея Блага, идея Красоты, идея Справедливости, идея Человека. А то, что мы видим, это пещера. Тени на стене. И мы сидим привязанные и думаем, что тени это и есть реальность.

Почему это важно для истории религии? Потому что Платон впервые создаёт структуру, в которой есть два мира: видимый и невидимый, тленный и вечный, материальный и идеальный. И вечный, невидимый это настоящий. А материальный это подделка. И душа человеческая принадлежит настоящему миру, а тело подделке. И цель жизни вырваться из подделки, из пещеры, из тела, из этого тленного мяса и вернуться к идеям.

Это не христианство. Платон не знает личного Бога. Демиург из Тимея не Творец, а ремесленник, который лепит мир из предсуществующей материи по образцу идей. Но структура готова. Двухэтажная онтология: верхний этаж настоящее, нижний копия. Душа сверху, тело снизу. Спасение это подъём, гибель это падение. И вот эту структуру христианство возьмёт и наполнит собственным содержанием. Но каркас платоновский. И Запад будет жить в этом каркасе две тысячи лет, пока Ницше не скажет Бог мёртв и Хайдеггер не начнёт разбирать эту конструкцию по кирпичику.

Аристотель: неподвижный двигатель, или Бог как чистое мышление о самом себе

Аристотель. Ученик Платона, который с учителем не согласился. Платон мне друг, но истина дороже. И вот Аристотель делает то, чего Платон не сделал: он убирает два мира и оставляет один. Нет отдельного мира идей. Форма встроена в материю. Этот стол не копия идеи Стола. Этот стол есть стол, и его форма в нём самом.

Но Аристотель тоже строит онтологию. И в этой онтологии есть место для того, что он называет неподвижный двигатель. Первопричина движения. То, что движет всё, само не двигаясь. Чистая энергия, чистый акт, мышление, мыслящее само себя. Это не бог в религиозном смысле. Аристотелевский бог не создаёт мир, не любит, не гневается, не говорит, не заключает заветов. Он просто есть. И он мыслит. И в процессе мышления о себе самом он, не напрягаясь, является причиной всего движения в космосе.

Зачем это нам в книге об истории религий? Затем, что когда в тринадцатом веке Фома Аквинский будет строить христианскую теологию, он возьмёт Аристотеля. Не Платона, а Аристотеля. И скажет: вот философски доказуемое основание для Бога. Неподвижный двигатель, чистый акт, ипостась, сущность. И с этого момента христианская теология станет онтологией в полном смысле слова. Не просто вероучением, не просто ритуалом, а метафизической системой, в которой вопрос что есть Бог? будет центральным. И Запад уйдёт в эту онтологию с головой. А Восток нет. Но об этом позже.

Мистерии: то, чего полис не даёт

А теперь к тому, что для нашей книги не менее важно, чем Платон и Аристотель. К мистериям. Потому что они показывают, что греческая полисная религия это не всё. Что внутри Греции есть ещё один пласт, который полис не покрывает.

Полисная религия это Зевс, Афина, Аполлон, Артемида. Это храмы, жертвоприношения, праздники. Это общественное дело. Ты приносишь жертву не как индивид, а как гражданин. Ты молишься не о спасении души, а о победе в войне, об урожае, о благополучии полиса. Личного бессмертия тут нет. Аид это то же самое, что Шеол у ранних евреев. Тёмное, блёклое место, где тени бродят без сознания. Никто не спасается, никто не горит. Все просто прекращают быть.

И вот на фоне этой безрадостной перспективы появляются мистерии. Элевсинские, орфические, дионисийские. И они говорят то, чего полис не говорит: ты, конкретный индивид, можешь получить то, чего полис тебе не даёт. Ты можешь не просто стать тенью в Аиде, ты можешь спастись. Лично, индивидуально, своей собственной душой.

Элевсинские мистерии. Деметра и Персефона. Миф об умирании и возрождении. Посвящаемый проходит через ритуал, который воспроизводит этот миф, и через это получает надежду на то, что после смерти ему будет лучше, чем неинициированному. Блажен смертный, видевший это; кто не посвящён в таинства, тот не будет иметь такой доли после смерти в многозначительном мраке гомеровский гимн к Деметре. Это не догма, не теология, не онтология. Это переживание. Ритуальный опыт, который даёт то, чего разум дать не может.

Орфики идут дальше. Они говорят: тело это гробница души. Сома сема. Тело могила. Душа божественна, но заперта в мясе. И цель жизни через аскезу, через очищение, через ритуал освободить душу из этой тюрьмы, вернуть её к истоку, к Дионису, к звёздам, к тому, что выше материи. Это уже почти христианство. Без Христа, без креста, без воскресения. Но структура та же: душа в плену у тела, и ей надо освободиться.

Дионисизм ещё один вариант. Экстаз, растворение границ, потеря индивидуального я в коллективном безумии. Менады, вакханки, разрывание живого мяса. Это антипод платоновского логоса. Это тело, кровь, хаос, иррациональное. И это тоже религия. Тоже способ справиться с тем, что ты смертен. Не через разум, не через идею, а через потерю себя в чём-то большем.

Глава 5. Раннее христианство и догматические споры

Христианство как сборка: иудаизм, греки и римляне в одном флаконе

Христианство не возникает из пустоты. Оно собирается из трёх компонентов, которые мы уже разобрали. От иудаизма личный Бог, Завет, линейная история, пророческая этика, эсхатология (правда, поздняя, из Даниила и апокалиптики). От Греции онтология, двухэтажный мир, бессмертная душа, логос как инструмент познания. От Рима универсальность, институциональность, идея, что одна структура может покрыть весь обитаемый мир.

И вот из этих трёх ингредиентов варится нечто новое. Но сварить их сразу не получается, потому что между ними зазор. Иудаизм говорит: Бог это тот, кто действует в истории, кто заключает договор, кто выводит из рабства. Это персона, воля, поступок. Греция говорит: Бог это сущность, субстанция, неподвижный двигатель, чистый акт. Это не воля, не поступок, а структура, бытие. И вот как склеить волю и структуру? Как сказать, что тот, кто ходил по Галилее и плакал над Лазарем, это одновременно и чистый акт, и неподвижный двигатель, и абсолютная сущность?

Это не риторический вопрос. Это вопрос, из-за которого будут резать, ссылать, сжигать, анафематствовать и воевать триста лет. И это тот вопрос, который делает христианство онтологическим проектом. Не этическим, не политическим, не ритуальным. Онтологическим. Потому что в центре христианства стоит не как жить и не что делать, а вопрос: кто такой Христос по своей природе?

Ранний Павел: ещё не онтология, а событие

Справедливости ради: самый ранний слой христианства это не онтология. Это событие. Павел, пятидесятые годы первого века, пишет послания. И у него нет ни Никейского символа, ни Халкидонского определения, ни Троицы в строгом смысле. У него есть: Христос умер, Христос воскрес, Христос придёт. И ты либо в этом событии, либо нет.

Павел не спрашивает какова природа Христа?. Он спрашивает ты крещён во Христа или нет?. Для него Христос это не метафизическая проблема. Это событие, в которое ты входишь или не входишь. Крещение, евхаристия, община, ожидание парусии. Это не онтология, это экзистенциальный выбор. Это ближе к пророкам, чем к Платону.

Но проходит пятьдесят лет, сто лет, двести. Парусия не наступает. Христос не возвращается. Поколение за поколением уходит. И вот тут событие начинает превращаться в доктрину. То, что было переживанием, становится формулой. То, что было я видел воскресшего, становится какова природа воскресшего?. И вот тут в игру входит греческая онтология.

Логос, сущность, ипостась: как иудейский мессия заговорил по-гречески

Первый, кто делает этот шаг, автор Евангелия от Иоанна, конец первого века. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Логос. Это уже не иудейское И сказал Бог: да будет свет. Это греческое. Это Гераклит, это стоики, это Филон Александрийский, который уже сто лет как склеивал Тору с Платоном. Логос это не просто слово, это рациональный принцип, структурирующий космос. И вот этот Логос стал плотью конкретным человеком из Назарета, который ел, пил, потел и умер.

И вот тут начинается проблема, которая будет мучить христианство триста лет. Если Логос это божественный принцип, вечный, неизменный, нематериальный, а Иисус это конкретный человек, который рос, старел, страдал и умер, то как это одно и то же? Как вечное и неизменное может стать тленным и смертным? Как бесконечное может уместиться в одном теле? Как Бог может страдать?

Это не праздный вопрос. Это не схоластическая игра. Это вопрос, от которого зависит всё. Потому что если Христос не Бог по-настоящему, то он не может спасти. А если он не человек по-настоящему, то спасать некого. Он должен быть и тем, и другим одновременно. Полностью, без остатка. И вот как это сформулировать, не впадая в противоречие, это и есть задача, которую решает христианская онтология триста лет.

Арий и Никея: одна йота, за которую резали

Триста двадцать пятый год. Город Никея. Император Константин созывает собор. Не потому что ему интересна теология, а потому что империя трещит и ему нужен единый культ как цемент. А вместо единого культа гражданская война между александрийским пресвитером Арием и его епископом Александром.

В чём суть? Арий говорит: Сын не Бог в полном смысле. Сын творение. Высшее, первое, прекраснейшее творение, но творение. Было время, когда Его не было. Сын это посредник между непознаваемым Богом и миром. Не сам Бог, а нечто меньшее.

Александр и его дьякон Афанасий говорят: нет. Сын это Бог. Полностью, без оговорок. Не подобный Богу, не похожий на Бога, а тот же самый Бог. Единосущный. Homoousios. Не homoiousios. Одна йота разница. Одна греческая буква йота в середине слова. Homoousios единосущный. Homoiousios подобосущный. Одна йота. И из-за этой йоты резали, ссылали, били, жгли, отлучали триста лет.

Почему? Потому что это не игра в слова. Это онтологический вопрос. Если Сын подобосущный, то он не Бог. Если он не Бог, то он не может спасти. Если он не может спасти, то всё христианство пустое. А если он единосущный, то он Бог. И тогда в Боге есть множественность. И тогда монотеизм под угрозой. И тогда надо объяснять, как один Бог может быть тремя. И тогда нужна Троица. И тогда нужна онтология.

Никейский собор принимает homoousios. Арий анафематствован. Но это не конец. Это начало. Потому что дальше надо объяснить, что значит единосущный, что значит сущность, что значит ипостась, что значит природа. И вот тут начинается настоящая онтологическая работа.

Каппадокийцы: Троица как онтологическая конструкция

Вторая половина четвёртого века. Три каппадокийца: Василий Великий, Григорий Назианзин, Григорий Нисский. Они делают то, чего не сделали в Никее: они строят понятийный аппарат. Сущность (усия) это то, что общо. Ипостась (ипостасис) это то, что конкретно. Одна сущность, три ипостаси. Бог один по сущности, но три по ипостаси. Отец, Сын, Дух. Не три бога, не один бог в трёх масках, а один Бог в трёх конкретных способах бытия.

Это не метафора. Это онтологическое утверждение о структуре сущего. Григорий Нисский пишет трактаты, в которых разбирает бесконечность Бога, невозможность исчерпать божественную природу, различие между сущностью и энергиями. Это чистая метафизика. Не этика, не ритуал, не рассказ, а анализ структуры бытия. И Запад записывает это в свою ДНК. С этого момента вопрос что есть Бог? это не риторический вопрос. Это вопрос, на который надо ответить формулой. Точной, непротиворечивой, с использованием категорий Аристотеля и Платона.

Халкидон: формула, которая должна всех устроить, но не устраивает

Халкидонский собор, 451 год. Формулировка, которая станет каноном на полторы тысячи лет: Христос один, тот же самый, в двух природах, неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно. Две природы, одна ипостась. Полностью Бог, полностью человек. Не половина на половину, не Бог, притворяющийся человеком, не человек, усыновлённый Богом. А и то, и другое одновременно в одном лице.

Неслиянно природы не смешиваются. Божество не растворяется в человечестве. Неизменно Бог не перестал быть Богом. Нераздельно нельзя отделить божество от человечества в Христе. Неразлучно они не расходятся. Четыре отрицания. Не позитивное определение, а негативное. Мы не говорим, как это устроено. Мы говорим, как это не устроено. Это апофатика в чистом виде. Мы не знаем, что есть Бог по сущности, но знаем, чем он не является.

Но даже эта формула не всех устраивает. Монофизиты говорят: нет, одна природа. Божественная поглотила человеческую. Несториане на Востоке говорят: нет, всё-таки два. И вот вам раскол. Египет, Сирия, Армения монофизиты. Персия несториане. Константинополь и Рим халкидониты. И каждый считает, что именно его формула спасительна, а чужая ересь. Не потому что они глупцы, а потому что для них это онтологический вопрос. Если природа Христа неправильная, то спасение не работает. Таинство не действует. Ты не спасён. И это не метафора. Это их экзистенциальная реальность.

Глава 6. Ислам и суфизм: между онтологией и этикой

Мекка, шестьсот десятый год: один Бог снова говорит

Аравия, начало седьмого века. Племена, многобожие, Кааба, в которой триста шестьдесят идолов, торговые пути. И вот в Мекке купцу по имени Мухаммад начинает говорить Бог. Тот самый Бог Авраама, Моисея, Иисуса. Не новый бог, не другой бог, а тот же. Который уже говорил. И говорил то же самое: один. Единственный. Творец, Судья, Милостивый и Гневный. И ты, человек, ему подотчётен.

Ислам возникает не в пустоте. Он возникает внутри семитской традиции, внутри той же логики, которую мы разобрали в третьей главе. Бог не стихия, не космос, не безличный принцип. Бог это тот, кто говорит, кто требует, кто заключает договор, кто судит, кто прощает. Это та же персоналистская вертикаль, что в иудаизме и христианстве. Но с одним радикальным отличием: никаких Троиц, никаких воплощений, никаких ипостасей. Один. Абсолютно, безоговорочно, без торга. Таухид.

Скажи: Он Аллах, Един. Аллах Самодостаточный. Не родил и не был рождён. И нет никого, равного Ему. Сура 112. Четыре строки. И в этих четырёх строках вся онтология ислама. Не какова природа Бога?, как в Халкидоне, а Бог один, и всё. Не анализ, не формула, не пять путей Фомы, а утверждение. Прямое, непосредственное, без онтологического аппарата.

И вот тут начинается то, что делает ислам уникальным в контексте нашей книги. Ислам берёт семитскую онтологическую вертикаль один Бог, суд, рай, ад, спасение и одновременно строит мощнейшую практико-ориентированную этику. Шариат. И между этими двумя полюсами онтологией и этикой ислам живёт полторы тысячи лет. Не выбирая одно, не сводя одно к другому, а держа оба. И в этом его мост между Западом и Востоком.

Шариат: не онтология, а инструкция по жизни