Диего Себастьян Эль Мариачи Монтеро. Солнце и ветер

Прижала-обняла кота.

— Я принёс тебе бульон, — сказал я и улыбнулся неотразимо, как умею, — поешь его.

Испугана, в смятенье.

Чувства Лус мне понятны.

— Не беспокойся: плохие люди ушли и не вернутся, а ты — поешь. Еда полезна. — успокоил я её, и поднос с бульоном поставил рядом.

Завидев мисочку поменьше, что на пол я опустил, Эль-Сомбра всё верно понял: из рук девичьих выпрыгнул он тут же и начал есть.

Он — заслужил.

Заступник и защитник.

— Но кто вы? — голос Лус был тонок, был он слаб.

— Я — Солнце, а там вон — Ветер.

— Где?

— Не важно — ешь.

Есть не стала.

На меня глядит.

— Я — Лус.

— Я знаю: Эль-Сомбра моей возлюбленной сказал.

— Коты не говорят.

— Я знаю, Лус, я знаю, а теперь — поешь, после сходим мы к реке — искупаться тебе надо. Нас ждёт дорога. И пирог.

— Пирог?

— Пирог.

 

Тесто быстро замесил.

Пока поднимется — как раз к реке успеем с Лус сходить.

— Nodriza ты, Il mio Sol, напои ж меня водой — я пить хочу.

— Как пожелаешь, дорогая.

Стакан водой наполнил, и аккуратно, по глотку, поить я Джози стал.

Пьянит меня её близость.

Дурманит аромат.

И улыбка эта.

И взгляд.

Уста манят, нет сил, причины нет им отказать.

— Не получишь ты поцелуя, как не проси ты, не пытайся. — дистанцию она вмиг разорвала.

— Сейчас, быть может, нет, но что там с завтра?

— И завтра.

— Тогда подожду я послезавтра.

 

После купанья Лус платье новое своё, мной купленной на рынке, получила.

Голубое. Как небо, отражённое рекой.

На поясе — бант белый, как белы её новые сандалии.

Всё в пору — советы Джози, как всегда, оказалось к месту и точны.

А там и тесто подошло.

Мясо с курицы я обобрал, лука, чеснока добавил, начинку изготовив.

Собрал всё и в печь отправил.

— К нам гости. Люди. — сообщила Джози.

Иного и ждать не нужно было.

На рынке меня ж видели все, у кого есть глаза, и кто нужно кому нужно доложил: убийца, разыскиваемый всеми — здесь.

Но поспешили, поспешили.

Всего одна машина. Всего пятеро бойцов.

Пятеро на три патрона.

— Лус, дело важное — за пирогом следи, и бульон в бутылку там, в горшок с крышкой перелей. Нас ждёт дорога, как обещал. И не пугайся — снаружи гром вдруг грянет. — предупредил я, и направился в двери.

Гостей встречать.

И чуть стрелять.

 

Люди уже вышли из машины.

Не чернорубашечники, люди семей, посланные не столько отомстить за убийство донов, сколько восстановить справедливость.

Не солдаты, каким я был когда-то.

Sicario.

Убийцы.

Старые. Крепкие.

В пыльных костюмах. Не бедных — добротная шерсть, дорогие ботинки. Двое держат револьверы в руках, у остальных — руки на поясе. Они не целятся. Они ждут.

Опускаю гитарный футляр.

Медленно, что б не провоцировать.

Оглаживаю.

Не могу оставить без пригляда, даже сплю, обняв рукой.

— Быстро вы. — искренне похвалил я их.

— Ты — приметный.

— Приказали брать живым?

— По возможности.

— Прежде чем начнём, хочу предупредить: если вам удастся взять меня живым, вам придётся отбиваться от чернорубашечников Отто Вайдингера.

— При чём тут он?

— Я убил его людей. Двоих.

— Ты — безумный ублюдок. Ты понимаешь, что натворил, cabrón?

Понимал я, лучше это, чем они могли себе представить, поэтому пока длилось это мгновенье замешательства и злобы, провалился вниз, вперёд, выхватывая револьвер, стрелял не целясь, почти в упор, в бедро, в плечо, вновь в ногу, удар рукоятью револьвера, ломая, проваливая внутрь лицевые кости, на последнего, оставшегося на ногах стоять, направил дуло.

Барабан пуст, но в том ли дело?

— Не вынуждай меня выстрел делать, я не промажу, ведь пули мои волшебны, точно цель они всегда разить готовы.

— El Perro Loco. — сплюнул он, бросая в пыль свой пистолет.

Astra 400 — смена достойная пустому револьверу.

Тяжёлый, грубый, но патронов восемь в магазине — прослужит значит дольше.

— Не пёс — влюблённый лишь. — ответил я ему. — Убирайтесь быстро, и своим вы скажите: выжгу я дотла пагубу гнилья принявших, позором всех покрою, и посмеюсь, упав в объятья Отто Вайдингера.

— Ты — лжец, каких я не видала. — Джози рядом оказавшись, мне сказала.

— Для — них, не для тебя, моё дыханье, жизнь моя. — ответил я, пылью кровь стирая и пистолет тяжелый поднимая.

 

Пирог, в раскалённой сковороде, бульон в горшочке и остальное, на рынке прикупленное, прихватили, в корзинку положили и в Studebaker погрузили.

— Нас ждёт поездка. Кота ты только не забудь. — сообщил я Лус. — Давай быстрее ты, не зевай.

Забрались мы, и покатили.

Отъехать на квартал даж не успели, огонь из окон дома, оставленного, уж вырывался, прошлое стирая.

— Куда мы едем? Не секрет. Есть одна знакомица. Ты верно слышала о ней. Несчастна она и всегда плачет, грех свой страшный не в силах искупить, но таким как ты — защитница она.

— Она — Йорона?

— Она сильна, она добра, она несчастна.

— Но знает каждый — она миф...

— Я — не каждый.

 

Едем по дороге, едем мы на юг.

Поёт Джози, поёт и ветер.

Урчат мотор, урчит и кот.

Наслаждаюсь я этой передышкой.

Они нужны.

Такие вот поездки.

По дорогам сельским, без суеты.

Чтоб равнинами, полями любоваться, свободой, песней.

Суету же, мысли, оставлю чернорубашечникам да семьям: у них там планы, чужие взгляды, там их злость.

У нас — дорога.

И пирог, что отменно пахнет.

— Диего, ты поешь. — прервав песню, сказала Джози.

И я поел.

Вместе с Лус.

Пирог отменный.

Эль-Сомбра оценил его тоже.

Едем дальше.

Остановка наша — у реки, где слышен плачь "Ay, mis hijos!"

О, дети, вы мои...

 

Остановись.

Вышли.

Течёт река.

— Madrecita Llorona, взываю я к тебе: приди. С мольбой и просьбой явились мы во владения твои.

Сначала — тишина.

Птицы и сверчки замолкают.

Замерла река.

Пришла та, что звал я.

Под едва слышный женский плачь.

Её одежда — не платье, и не саван — длинная рубаха, в которой в пусть последний все идут.

Лицо сокрыто ребозо.

Не шла она, над берегом, плыла, ступни туманом призрачным сокрыты.

— Muere, mentiroso! — узнала она во мне мужчину.

С обидой старой в горло пальцы её моё вонзились.

Тьма сгустило.

— Madrecita Llorona, no lo toques! Él es mío! — слышу крик я Джози.

И мир померк, открывая дверь кошмару.

 

Меня вбивает в камень.

Воздух вылетает с мокрым, рваным звуком.

Внутри что-то смещается. Я чувствую, как трещат ребра, не слышу — чувствую.

Зубы лязгают, язык прикушен, во рту — горячее, соленое, вязкое.

Я лежу на спине. Пыль оседает на губах, на глазах. Каждая пылинка — как битое стекло. Не вздохнуть.

Рука. Ниже локтя — лишняя, чужеродная вещь. Кость торчит наружу. Кровь.

Но страшнее боли, страшнее, криков поверженных солдат и вида собственной искалеченной руки — он.

Дон Адамо.

Он идет.

Ко мне.

Не обращая внимания на иных.

Идёт, чтобы закончить то, что начал.

Чудовище из кошмара, что положит конец моей глупой мечте.

Прости меня, мама, прости и ты, mi amor, сегодня я умру.

 

— Il mio Vento, ты спасла меня. — открываю я глаза.

Пропала хватка с горла.

— Опять, Il mio Sol. Опять.

Пуст берег.

Лишь мы.

— Как Лус? Как кот?

— Они — в порядке. Приняла Йорона их. Ты рад?

— Конечно.

— Ты рисковал.

— Сobarde не достоит ведь тебя. Или твои вкусы изменились?

— Мне не нравятся лжецы, не трусы. — и чуть позже. — Ты не трус, ты — лжец.

Укол в сердце.

Больнее боли проснувшейся в руке.

Больнее страха.

— Прости меня, не покидай меня, Il mio Vento.

— Поспи ещё, Il mio Sol, дождись рассвета.

— Ты рядом?

— Всегда, Il mio Sol, всегда.

 

Поспал я.

В росе проснулся, объят речной прохладой.

Капли влаги с себя стряхнул.

— Ты будто пёс, Диего.

— Гав. — ответил я и улыбнулся.

Отмахнулася она.

— На юг дорогу мы продолжим?

— На юг, к морю, и к мечте, дорогая Джози.

— Ты лжец — уж я-то знаю, но пока тебе я верю. Соврав однажды, соврёшь ли в раз второй?

— Нет.

 

Кус пирога оставила мне Лус, много шерсти во всех местах — Эль-Сомбра — и сверточки тамале оставила Йорона.

За завтраком вспомнилось былое:

— А помнишь, Джози, как ездили к реке купаться? Такой же тихой. И купались ведь смеясь, как дети.

— Был ты беден, а я — глупа.

— Но было ж время? Да?

— Было, не забыть, но ты ушёл, не я. Замечу.

— Ушёл я, и вернулся слишком поздно.

— Умолкни, лжец, начинаю я сердиться.

— Умолк.

 

На горизонте пыль клубится.

Ничего и думать тут не нужно — погоня вышла на след мой.

Как и я рассчитывал, как я хотел.

— Ну что ж, Джози, продолжим мы путь?

Ответом мне — кивок.

Загудел мотор машины, продолжился наш путь.

К чернорубашечникам заглянул — людей лишь ранил, а двоих — убил.

Патронов не осталось, правда, а там уж и бак машины почти пуст, но железная дорога всегда на выручку придёт.

Вновь железный конь несёт нас через страну, на юг.

Не придумать мне, не представить пути прекрасней и светлей.

Со мной Il mio Vento, поёт она, гитары струн касаются её пальцы.

Не жизнь, почти сон.

Мечта.

 

Предсказуемость, повтор, для меня, как и для любви пыланья, — губительна, смертельна.

В заката мы лучах не едем уж, идём.

Вон не город новый, не вилла, — асьенда, пышная в цвету.

Грех заглянуть: рощи так и манят.

Апельсиновые деревья — гордятся уж собой они.

Плоды налились до предела, золотисто-оранжевы они. Хватает и зелёных, и лишь с желтизной тронутых бочком, но большинство — готовы, ждут, что будут сорваны они.

Срываю.

Отброшена кожура.

Сжимаю мякоть, пою я Джози.

Ем и сам чудесные плоды.

А вот и кот, брат виденный мной раньше.

Эль-Вьехо, назвался Джози он.

К хозяйке нас своей повёл.

В беседке тихой, бугенвиллеей обвитой, сидит одна.

Хозяйка и кота, и асьенды этой.

Сидит, грустит, хоть годы её требуют иного.

Увидела меня.

— Музыкант? Как ты тут оказался, как охрану миновал?

— Судьбой ведом, и песней. Явился я мечтой, ответом вам я на молитвы.

— Наглец.

— Но я ведь прав?

— Возможно.

— Так я присяду рядом?

— Садишь уж рядом, раз пришёл.

Присел я, чашка чая, остывшего с лимоном, придвинута ко мне была.

— Кот ваш, Эль-Вьехо, ничего не успел мне рассказать, но раз привёл — значит надо. Расскажите, сеньорита, откройте тайну: отчего цветок прекрасный цветёт тут, взглядов людских сторонясь?

— Не сеньорита я... сеньора.... — ответ был и начался рассказ.

Бывает так, что с резвою лошадкой в упряжь ставят седого ишака.

Такое сплошь и рядом.

Не могла лошадка семье ведь отказать...

Грустит теперь в беседки бугенвиллеей обвитой, историей со мной делясь.

— Кликните ж ы прислугу: печаль вашу я развею. — улыбнулся я, так что хотелось мне верить.

Явился человек, ему я и сказал:

— Друг добрый, скажи сеньору: приглянулась мне его сеньора, за неё готов стреляться я.

Хоть звучало это как дурная шутка — поверили все мне.

 

Седой сеньор явился, сам, не людей послал, как иные б поступили.

Он идёт не спеша. Сапоги старые, военного образца.

Белая рубаха, чёрные штаны.

Руки левой нет, узлом завязан рукав.

В правой же — коробка.

— Дон Рафаэль де Альба-Викто. — представил он мне.

— Диего Себастьян "Эль Мариачи" Монтеро. — представился и я.

— Жену свою шуту я не отдам, но позволю за глупость извиниться, и убраться невозбранно.

— Не шут я, — Эль Мариачи, и шутки нет здесь никакой: жены своей муж не достоин, если не видит он её страданий.

Не показал своего дон удивленья: давно его лицо утратило былую живость, чувства.

Но глаза.

Вот они мне врать не будут — не ждал он слов подобных.

— Мои дела с женой — мои. Иным в них ходу нет.

— Тогда — дуэль.

— Пистоли зарядите?

— Наука эта мне известна. Ждите.

Два дуэльных пистолета, колесцовых, зарядил я споро, позволил дону Рафаэлю выбрать свой.

Он выбрал.

Только лишь теперь, в мгновенье это, сеньора поняла — не представленье это, и не шутка.

Сейчас тут будут убивать.

За грусть её, и за обиду.

За в сердцах брошенные слова сеньорой, и за те, что не сказаны ей были.

— У меня свой пистолет. Дон не возражает? — спросил я.

— Нет.

— С десяти шагов?

— Меня устроит.

Разошлись мы и обернулись.

Направили на соперников мы дула.

Мог убить, но лишь ранил он меня, глупец.

Боль больнее пережил я.

— Может, признаете, всё ж: не для вас сия сеньора? Жизнь сохраните вы, не брак. — спросил я пред тем, как нажать на спусковой крючок.

— Может и так, но пусть она сама мне это скажет, поэтому — стреляйте. — был его ответ.

Вскрик сеньоры.

Бросилась она к мужу, его спасая.

Но поздно — нажат мной спуск.

 

Спуск нажал, но магазин ведь пуст давно, истратил я патроны.

Раздался щелчок простой, не выстрел.

Сеньора всё сказала: криком, шагом, бросившись между нами, чтобы спасти.

Бывает так: в иллюзиях живут люди, считая счастье своё цепями.

Бывает так, что с резвою лошадкой в упряжь ставят седого ишака.

А бывает так, что ишак тот не так и сед, как лошадке той казалось и фору многим коням дать может он, и лошадке в упряжи уж лучше с ним, чем с жеребцом безмозглым, что в горячности своей и себе, и её и ноги, и судьбу переломает.

— Не будете вы против: один из пистолей возьму с собой я?

— Бери всё, что тебе угодно. Я — твой должник. Мой дом — отныне твой.

— Я взял уж апельсины — довольно вас разорять. Пойду я — ждёт меня дорога.

— Con pan y vino se anda el camino. — пожелал он мне счастливого пути, вина и хлеба.

В ответ пожелал я им, чтоб тишина меж ними была уютней любых слов.

 

— Il mio Sol, я почти поверила, что стал ты таким, как был, тем весёлым парнем, что на службу к Рицотти отправлялся.

— Я стал гораздо лучше, Il mio Vento. Я вырос, возмужал.

— И стал лжецом.

— И это... отрицать не стану, соглашусь.

— Ещё б ты стал такое отрицать.

Пошли мы по дороге.

К морю, чтоб его увидеть, как мечталось нам когда-то, чтоб обещание старое сбылось, меж делом выполнив ещё заданье, доном Адамо порученное мне.

 

Санта-Компанья повстречалась нам в ночи, к полуночи ближе.

Запах горячего воска.

Огоньки.

Сначала — один.

Тусклый, жёлтый, дрожащий, едва различимый, кажущийся призрачным виденьем.

Потом — второй, третий, четвёртый. Десятки свечей. Они двигались по дороге нам на встречу, приближаясь.