Не знаю почему, но этот урод решил, что я любовница падре Пьера и что он тоже может меня заполучить. Он попробовал домогаться, я отбивалась, как умела, но я оказалась слишком слаба. Он чем-то смог ударить меня по голове, и свет померк в моих глазах. А когда я очнулась от боли, сколько времени прошло, я так не поняла, но в доме я была одна. Адски болела голова, и если бы только голова! Болело все тело, особенно горело болью плечо! А вот признаков насилия я в себе не почувствовала. Немного успокоившись, я более внимательно осмотрела себя и с ужасом поняла, что сотворил этот мерзавец: он заклеймил меня как преступницу. Мол, не доставайся же ты никому, коль мне отказала!
Когда вернулся падре Пьер, я упала перед ним на колени и как на исповеди рассказала, что произошло в его отсутствие. Он выслушал меня молча, ушел, запер дом, велев никого без него не впускать. Вернулся он вскоре, и не один, а с повитухой. Та осмотрела меня и вынесла свой вердикт — моя девственность не нарушена, а шрам от клейма можно залечить. На следующий день повитуха вернулась и принесла кое-какие снадобья и мази. Увы, но эти мази и снадобья не смогли полностью избавить меня от этого позорного клейма. Полустертый шрам в виде лилии так и остался на моем плече навсегда.
Затем мы уехали, сначала в мое шато де Брейль, в Нормандию, и я достаточно быстро, с помощью падре Пьера смогла доказать что именно я владелица этого шато, а вовсе не моя бабушка. Затем перед самым Рождеством 1618 года мы переехали в Берри, к месту службы падре Пьера. Здесь мне не так повезло — бабушки в ее шато не оказалось, выяснилось что зиму она проводит или в Париже или в другом шато, на юге, недалеко от Марселя. Я решила подождать ее здесь, живя в доме падре Пьера как его сестра, и ведя его несложное хозяйство и дела прихода. И на празднике Масленицы, в Марди Гра, Фортуна столкнула меня с юным красавцем (ему тогда было всего девятнадцать лет!) Оливье, графом де Ла Фер, который жил не так далеко от нас. И стрелы Амура мгновенно поразили нас обоих — мы полюбили друг друга с первого взгляда. Все развивалось стремительно, и 12 мая 1619 года падре Пьер обвенчал нас в домашней церкви шато Ла Фер.
В брачную ночь и во многие последующие дни и ночи мой любимый супруг видел меня нагой, он видел и давно заживший почти стертый шрам в виде лилии на моем плече и тогда он совершенно не обращал на него внимания. И я решила, что все мои проблемы позади, страхи развеялись и что впереди меня ждет счастливая семейная жизнь с любимым мужчиной.
А в тот летний день, который не предвещал ничего плохого, но ставший роковым, мы поехали на охоту, которую Оливье так любил. Моя лошадь испугалась чего-то в лесу и понесла. Я была тогда плохой наездницей — что поделать, в монастыре не учат ездить верхом! Я не справилась со своей лошадью, в этом бешеном галопе последнее, что я увидела — толстую ветку дуба, летящую мне в голову. И дальше беспамятство. Я не знаю, сколько я пробыла без сознания, позже я поняла, что пролежала в лесу больше суток. Я очнулась от боли, когда солнце уже заходило, осмотревшись и ощупав себя, я с недоумением и ужасом обнаружила что мое платье на спине разорвано, а на шее у меня остался обрывок веревочной петли, а второй обрывок этой же веревки висит на ветке дуба у меня над головой. Он повесил меня — с дичайшим ужасом и испугом я осознала произошедшее. Но почему??? Из-за клейма? Но он его видел раньше и ничего не сказал. Затаился и молчал до сегодняшнего дня??? Наверное... Но откуда веревка взялась? Я ведь видела, как Оливье седлал лошадей и что складывал в седельные сумки...
Как ни странно, но моя лошадь паслась неподалеку, я, даже не сняв с шеи петлю, подозвала лошадь и с громадным трудом как-то на нее взобралась. Вскоре я вернулась в замок Ла Фер. Он поразил меня пустотой — все слуги куда-то пропали, мужа тоже нигде не было. Обходя пустые анфилады и покои, в крыле для слуг я столкнулась с женщиной, которая когда была кормилицей моего мужа и которая хорошо ко мне относилась. В отличие от многих других слуг, которые не успели признать во мне их госпожу. Но увидев меня, эта женщина закричала:
— Уходи, проклятое привидение! Уходи в лес, откуда пришло!!!
— Но почему привидение??? — удивилась я, и достав из-за корсажа крест и медальон с частицей мощей святого, я перекрестилась и поцеловала эти святыни, затем продолжила разговор — Я не привидение, я живая!
— Простите меня, ваша милость... Ваш супруг вчера вернулся с охоты сам не свой, он был как обезумевший. Он метался по замку, как будто что-то хотел найти впопыхах, только сказал нам что вы, ваша милость, воровка и что он вас за это повесил. А еще он сказал, что мы ему больше не нужны, всех разогнал, и, вскочив на коня, ускакал куда-то.
— Вот оно что... Он меня повесил... Но я жива!
— Это Господь, все ведающий и всемогущий знает, что вы ни в чем не виноваты, поэтому смилостивился над вами, и не допустил вашей смерти, ваша милость! Да, точно наш синьор граф обезумел....
И она тоже ушла.
Я провела один день и две ночи одна, в этом пустом замке, враз ставшим мне постылым. Я не знала, как мне теперь быть и что делать. Приводя себя в порядок и умываясь следующим утром, я поняла что так и ношу на шее петлю. Снимая эту проклятую удавку с себя, я поняла, что у меня пропало. Пропали серьги и перстень с изумрудами, свадебный подарок Оливье. Они пропали, а второй его подарок — маленький золотой перстенек-печатка с гербом де Ла Фер остался на моем мизинце. Это что же получается? Первой в беспамятстве меня нашел кто-то, ограбил, повесил, но не стал связываться с приметной вещицей? А кто тогда перерезал веревку? Веревка именно что перерезана чем-то очень острым, а не оборвана или перетерта. Веревку перерезал уже мой Оливье? Но почему он тогда бросил меня в лесу умирать? Из-за клейма? Но он его увидел еще в брачную ночь... Он решил, что раз мою тайну знает еще кто-то, то это урон его чести, и потому решил от меня избавиться? Не понимаю... Да, я знаю что он полновластный господин в своем домене и может вершить суд и расправу. Но как же принцип non bis in idem? Даже если допустить на миг что я воровка, но если я на свободе, то значит, я уже отбыла наказание в королевской тюрьме и меня выпустили на свободу и второй раз карать меня за старое уже нельзя? Более того, не столь давно святая матерь наша католическая церковь таким же клеймом клеймила и гугенотов, и это наказание отменили вовсе не немедленно после оглашения Нантского эдикта. Так что многие, кто носит на теле такое клеймо, совершили единственное преступление — они читают по-французски те же молитвы, которые католическая церковь предписывает читать на латыни. И он как сюзерен это прекрасно знает. Или Оливье действительно не стал спасать меня именно потому, что решил, коль мою тайну знает еще кто-то, то это урон его чести ? И поэтому от меня лучше избавиться? Не знаю, не знаю.... Я потерялась в догадках...
Вновь оседлав свою злощастную лошадь, я поехала в дом падре Пьера, надеясь спросить у этого мудрого человека совета, и может быть помощи. К своему ужасу я нашла падре Пьера мертвым. Тоже повешенным. Не знаю, сотворил ли это мой обезумевший супруг, решив, что невинный и святой падре мой сообщник и тоже преступник. Или падре в отчаянии сам наложил на себя руки, совершив самый тяжкий из грехов, когда до него дошли вести о моей казни? Недобрые вести они ведь всегда очень быстро разносятся, не так ли? Не знаю... Я вернулась в пустой замок, и прожила в нем еще немного. Благо потребности у меня были простые, а заботится о себе, нас хорошо научили в монастыре. Но вскоре я поняла, что я беременна. И что живи я одна в этом пустом замке, который все соседи теперь считали проклятым, я не смогу выносить и родить своего ребенка. И я вернулась в монастырь.
Аббатиса и сестры встретили меня естественно без восторга, наложили множество епитимий и покаяний. Но главную помощь от них я получила — я спокойно выносила и родила здорового ребенка. Девочку. Нашу дочь. Я родила тебя моя любимая доченька. И хотя в силу пережитых мною треволнений сие долгожданное событие произошло несколько раньше, чем это предусматривает Природа, все обошлось, и ты родилась здоровой и красивой. Значит, так было угодно Господу. Амен.
Дочитав эту страницу, я вновь заплакала и отложила чтение. Я не заметила когда вернулась аббатиса. Она сказала что уже поздно, забрала мамину рукопись, сложила все в ларец, заперла его, и вернув мне ключ, велела идти спать, а завтра продолжить чтение. И проводив меня в мою келью, добавила, что она ночью будет рядом, в соседней келье, и что если у меня возникнут вопросы, то я могу к ней прийти в любое время. Но вопросов у меня не возникло — я спала как убитая. А утром нас всех разбудили как обычно. И только вечером, в те два часа, в которые дозволено разговаривать, я смогла продолжить чтение рукописи моей матери.
Но сначала я дорасскажу все о нашем обучении. Так вот, нас учат выживать в этом жестоком мужском мире. Нас учат владеть оружием, всем которое есть. Когда нам первый раз об этом сказала Мать-настоятельница, я очень удивилась — "Зачем нам это, мы же женщины!". Но сейчас, прочитав историю моей бабушки и матери, я понимаю, что умение себя защищать в любой ситуации — очень полезное умение, спасающее наши жизни. Я уже очень неплохо стреляю из лука, арбалета и пистоля. Из мушкета хуже — уж очень он для меня тяжеловат, но если использовать шпагу в ножнах как дополнительный упор, то все получается гораздо лучше. Я умею уже не только стрелять из пистолей и мушкетов, я умею так же их заряжать и чистить после стрельбы. Я также знаю, как приготовить порох — у монастыря есть и такая мануфактура. Я умею это вот все, но предпочитаю пользоваться баллестером, это арбалет, стреляющий свинцовыми шариками, если вы не знали. Быстро, почти беззвучно, без дыма, и надежнее. А дальность и точность такая же, как у мушкета. Вот так вот. Я уже трудный противник даже для нашего учителя фехтования, хотя он вечно твердит, что у меня еще слабая рука, и поэтому я не могу разрубить противника и вообще быстро устаю. Но я еще росту, и уверена что смогу его превзойти через год или два. А еще я лучше всех метаю ножи и стилеты.
Нас так же учат готовить разные зелья и снадобья. Как простые — чтобы быстро уснуть, или что бы голова не болела с похмелья. Так и сложные и даже запретные — зелья чтобы человек уснул навсегда, и уснул навсегда, именно тогда когда мы этого пожелаем — сразу после того как выпьет это снадобье или же только через неделю-другую. А еще мы готовим снадобья, чтобы не беременеть или чтобы избавиться от нежелательного плода, коль уж такое несчастье случилось.
А еще Мать-настоятельница учила нас следующему:
— Этот мир — мужской мир, и этот мир жесток ко всем, и к мужчинам тоже, но еще более мир жесток к нам, женщинам. Может случиться так, что ваше тело может остаться вашим последним оружием, вашим последним средством спасти свою жизнь и честь. Вы не должны стесняться своего тела, даже когда вы обнажены и рядом с вами находятся мужчины. Женщины не намного слабее мужчин, и вполне способны за себя постоять в самых разных ситуациях, но традиционно нас так воспитывают, что в критических ситуациях мы впадаем в панику, цепенеем и оказываемся не способными себя защитить.
— А как себя защищать, если ты уже голая? — недоуменно спросила одна из нас, учениц, выражая нашу общую мысль.
— Самыми разными способами. Большинство мужчин, когда видят обнаженную женщину, думать и видеть что либо еще кроме нее, уже не способны. При виде нагой женщины мозги у них отключаются напрочь, и они как животные стремятся только к совокуплению. В этот момент они тоже весьма беззащитны. Но только если вы не потеряли рассудок, от того что вас застали раздетой! В этот момент вы можете обезвредить или вообще убить нападающего на вас мужчину, нанося ему в правильные места, удары пальцами рук и ног, вот так вот. И запомните, всегда, когда вам будет казаться что вас хотят убить, убивайте первыми, решительно и безжалостно! Это значительно повысит ваш шанс сохранить вашу жизнь и честь!
И Мать-настоятельница показала на красивой статуе молодого человека, куда и как надо бить. Оказывается это не сложно — даже маленьким девичьим пальчиком можно выбить глаза врагу, например.
— И еще, юные дамы, запомните следующие: вам предстоит научиться многому. Вам предстоит научиться не только управлять вашим поместьем, но и пользоваться всем оружием, имеющемся у вас в вашем домене. Да, на первый взгляд кому-то может показаться, что это мужские занятия, женщинам вовсе не нужные. Но это не так, совершенно не так. Большую часть вашей жизни вы будете оставаться одни в ваших доменах, потому как ваш супруг в это время будет находится на королевской службе — в армии, в походе в Испанские Нидерланды, в Италии или еще где, или в Новом Свете завоевывать новые колонии. А вы останетесь дома, с детьми. Вам придется контролировать ваших управляющих, дабы они не воровали у вас, а воровать управляющие наровят всегда и везде. Очень часто вам придется защищать себя и ваших детей от алчности соседей и от еще более алчных, ревнивых и завистливых соседок. Для этого вам придется научиться пользоваться всем оружием. От вот такой вот шпильки в вашей прическе до пушек на стенах ваших шато. Вот, смотрите, такая шпилька это отличный стилет!
Аббатиса вынула шпильку из своего чепца, в результате ее роскошные волосы рассыпались по плечам, и, не оборачиваясь, метнула эту шпильку в дверь нашего класса, попав точно в ее центр. В твердую древесину мореного дуба, из которого столяры соорудили эту дверь более сотни лет тому, шпилька аббатисы вонзилась более чем на дюйм и мы с девочками с громадным трудом смогли ее вынуть после урока...
А уроки как преодолеть нашу природную застенчивость, которые тоже вела Мать-настоятельница, поначалу шокировали и ужасно перепугали меня. Дело было так, нас, все двадцать четрые ученицы, привели в большой зал в крайнем крыле закрытого двора шато, в этом зале были какие-то странные декорации из колонн, мебели и прочего, были разложены кисти и краски и стояли несколько рам с натянутыми холстами для живописи. Рядом с ними были мужчины — двое пожилых и полдюжины подростков нашего возраста и чуть более старших молодых людей.
— Итак, юные дамы, сейчас начнется ваш первый урок, как в любой ситуации владеть собой и преодолеть свою стыдливость, не потеряв при этом головы. Начнем с простого и безопасного. И так, юные дамы, делайте как я. А вы, молодые люди, помните, что того, кто потеряет голову и выйдет за рамки дозволенного при рисовании, ждет четвертование, и процедура сия начнется с усекновения органа, который собственно и делает мужчину мужчиной. Вам все понятно?
— Да, мадам, — и они поклонились аббатисе.
И аббатиса начала раздеваться, а через несколько мгновений она осталась абсолютно нагой.
— Но что ж вы медлите, мои юные дамы, торопитесь, искусство требует вашу красоту!
И я, с громадным трудом преодолевая внезапно охватившие меня волнение и дрожь, покраснела от этого вся, от пяток до кончиков ушей, но подчинилась приказу аббатисы и последовав ее примеру, тоже разделась, а затем аккуратно сложила свою одежду точно так же как это сделала Мать-настоятельница . Но в отличие от нее, спокойно нагишом ходящей по залу и подбадривающей остальных девочек, я попыталась прикрыться руками.
