Деньги не пахнут

— Нет, — покачал головой врач. — Но у него много общего с лимфомой.

— Значит, это болезнь иммунной системы?

— Симптомы похожи, да. Но этиологическую классификацию мы пока не провели, поэтому...

Оказалось, что стал невольным обладателем одной из тех редких болезней, про которые пишут в сносках медицинских учебников. В США ею заболевают около пяти тысяч человек в год. Моим же подтипом — и вовсе две тысячи с небольшим.

— "Идиопатический" значит... идиопатический, да? — переспросил его.

— Именно, — вздохнул он.

На языке медиков это означает: "Мы не знаем".

Вытянул к нему руку:

— Дайте телефон на минутку.

Ведь выпускник медвуза. Делать что-то активное сил не было — оставалось лишь двигать пальцами. Так что я забил в поисковик название диагноза.

— Проклятие..., — вырвалось у меня.

Наверное, лучше бы я этого не делал. Перед глазами открывался не медицинский отчёт — кошмар. Без просвета, без надежды.

Если совсем просто: лимфатические узлы — это фабрики, где штампуются клетки иммунитета. Но моя "фабрика" сошла с ума. В ней есть какой-то злобный, безумный переключатель. Стоит ему щёлкнуть — и весь завод приходит в ярость, начиная штамповать бракованную продукцию. Эти клетки не знают ни цели, ни меры — они кидаются на всё, что попадётся. На сердце. На печень. На лёгкие.

Органы, не выдержав этой атаки, словно уходят в забастовку. И всё в этом кошмаре упирается в тот самый "сумасшедший" переключатель. Нужно понять, что его включает, и как его выключить. Только тогда появится шанс. Но мы этого не знаем.

— Химиотерапия — пока единственный вариант? — спросил осторожно.

Да. Когда случается приступ, вливают ударную дозу химии, выжигающей всё живое без разбора. Вместе с больными клетками гибнут и здоровые.

— Если так несколько раз, — пояснил медик, — ты не выдержишь.

Чтобы выжить, надо не просто глушить последствия — нужно починить фабрику.

Слово "клинические испытания" отозвалось сухостью во рту. Это последняя надежда для тех, кто согласен добровольно стать лабораторной крысой. Я не думал, что окажусь в этом списке.

— Есть хоть какие-то подходящие? — спросил обречнно.

— Два, — ответил он после паузы. — Но для твоего подтипа эффективность не доказана.

Два варианта для такой редкой болезни — это почти чудо. Один — ингибитор IL-6. Второй — ингибитор mTOR. Я попробовал оба. ...Не сработало.

— Пациент падает! Срочно! Синий код!

Приступы продолжались. Каждый раз меня снова отправляли под ядерную химиотерапию. После третьего раза почки отказали.

— Нужен диализ. А в перспективе — пересадка. Но..., — врач замялся. — Кто будет делать пересадку человеку, у которого приступы повторяются?

В итоге, отказался.

— Это кошмар..., — сказал сам себе вслух.

Человеческий облик начал исчезать. Когда почки перестают работать, тело опухает, потому что жидкость больше не уходит туда, куда нужно. Постепенно превращался в огромный, раздутый мешок с водой. Под кожей плескалась холодная жидкость, и уже сам себе напоминал не человека, а резиновый шарик, наполненный до предела.

Вскоре мой желудок и кишечник тоже сдали позиции — один за другим они переставали служить, словно разочарованные солдаты, которых слишком долго держали на передовой.

В итоге тело превратилось в беспомощную развалину, а все жизненные функции поддерживались только благодаря бездушным аппаратам, равнодушно мигающим зелёными огоньками.

Но, странно, именно это меня пугало меньше всего.

— Неужели нет другого выхода? — голос мой был хриплым, но внутри звучал как крик.

Я мог вынести боль. Мог смириться с тем, что превращаюсь в нечто, далёкое от человеческой формы. Всё это можно терпеть... если есть надежда.

— Я дам вам сколько угодно денег, — выдавил однажды, чувствуя, как губы пересохли, — всё, что угодно....

А надежда таяла. Известны были только два метода лечения. И оба — бесполезны. Они не останавливали мои приступы, не выключали тот самый безумный тумблер внутри моей иммунной системы. Мне был нужен другой ингибитор. Любой. Но доктор лишь опустил взгляд, избегая моих глаз:

— Мне жаль.... Эти два — всё, что у нас есть.

— Даже если препарат только в начале испытаний — неважно! Если он прошёл тесты хотя бы на животных, готов стать подопытной крысой. Что угодно... абсолютно что угодно....

— Мне очень жаль, — повторил он уже тише.

— Плевать, насколько низки шансы, — я вцепился в край кровати, — мне не нужна доведённая до ума схема. Пусть это будет просто набор молекул на стадии подбора или хотя бы проверка гипотезы...

Доктор молчал. Лишь медленно покачал головой. Всё, о чём говорил, — это доклинические этапы. Даже до фазы испытаний на людях они не дошли. Спросил, есть ли хоть что-то, что готовится к клиническим тестам. Ответ был пустотой.

Лекарств от моей болезни не существовало. И, возможно, не появится никогда.

"Чёрт..., — выругался про себя.

Правда была в том, что и так это знал. Как ни как, но ведь профессионал в этой области. А цифры, которые собирался сейчас сложить в уме, только подтвердят этот приговор.

Средняя цена клинических испытаний для лечения иммунных заболеваний — чудовищные двадцать миллиардов рублей. Даже в долларах цифра впечатляет — четыре с половиной миллиарда. И всё же, даже при таких расходах, статистика безжалостна: лишь двенадцать процентов новых препаратов в итоге получают заветное "добро" от FDA.

Один успех на десять попыток. Рулетка, где каждый выстрел — миллиарды.

А теперь — самое интересное. Сколько обойдётся лекарство именно от моей болезни?

Если судьба будет благосклонна и получится с первой же попытки — двадцать два миллиарда. Если же удача отвернётся и придётся пробовать снова и снова... десять раз подряд... только клинические испытания вытянут двести двадцать миллиардов рублей. А если прибавить к этому саму разработку, выйдет примерно двести пятьдесят миллиардов.

Двести пятьдесят миллиардов рублей.... Ну или если хотите то пятьдесят миллиардов долларов. Цифра, от которой хочется не просто присесть, а спрятаться под землю.

А теперь — вопрос, от которого вянут даже уши инвесторов: какая будет отдача?

В США мой редкий подтип болезни за год поражает всего две тысячи двести человек. И сколько же времени уйдёт, чтобы окупить эти двести пятьдесят миллиардов?

Ответ прост, как удар в челюсть: никогда. Ну или стоимость лечения будет такая, что пациенты сами лечиться не захотят. И тогда отдача тем более будет равна нулю.

Инвестиций нет и не будет. Вы бы вложились в то, что не вернёт даже стартовые деньги, не говоря уже о прибыли? Поэтому и нет ни лабораторий, ни очередей из научных команд, готовых ринуться в бой. Болезнь моя — сирота. Таких немало, их даже называют особым словом — "сиротские болезни". Заброшенные. Брошенные. Забытые.

— Чёрт, как же всё это ненавижу! — резкий, как ржавый гвоздь, голос пронзил сознание.

Ощущение было такое, словно в голову полетели острые осколки стекла.

— Вставай! Работа ждёт!

Тембр был не раздражённым, а каким-то слишком бодрым. Мой стажёр.

— Это что... сон?

В какой-то момент и вправду задремал. А ведь только что прокрутил перед глазами целую киноплёнку прошлого. Так, наверное, и бывает, когда говорят: "Вся жизнь пролетела в мгновение".

Но по-прежнему лежал на больничной койке. Молодые ребята, что недавно стояли рядом, потягивались, расправляя плечи, и уже направлялись к выходу из палаты.

— Деньги, деньги надо зарабатывать! — сказала девушка, и в голосе её звучала какая-то наивная задорность.

— Ты что, не понимаешь? — отозвался другой. — Деньги ничего не решают, сколько бы ты их ни скопил!

Понятное дело, все мы так двухвосток разводим. Типа это не денег у нас нету, а мы их просто презираем. В данном случае, они ведь явно не про меня говорили?

Если про меня — значит, они ошибаются до глубины костного мозга. Потому что мою проблему можно решить деньгами. Нужно всего-навсего накопить двести пятьдесят миллиардов рублей и сделать лекарство самому.

...Вот оно.

Внезапно все кусочки мозаики в моей голове щёлкнули, становясь на свои места. Почему когда-то выбрал профессию врача, хотя это совершенно на меня не похоже. Почему потом, резко, будто в прыжке, оставил медицину ради заявки на Уолл-стрит. Почему мои навыки всегда были такими странно прицельными. Всё это — ради того, чтобы однажды победить эту болезнь.

Если правильно собрать все фрагменты, то выживу. Но дело было не только в этом. Моя жадность к деньгам... моя одержимость ими — тоже была частью этого замысла. Причина, по которой никогда не чувствовал удовлетворения, сколько бы ни зарабатывал. Причина, по которой сердце замирало каждый раз, когда держал в руках пачку наличных...

Возможно, мои клетки сами знали о грядущей беде и тихо кричали: "Зарабатывай больше, иначе мы не выживем".

Но теперь — поздно. Сегодня — день моей смерти. Откуда это понимаю? Утром боли не было. Значит, мне вкололи ударную дозу морфина — последнее проявление милосердия врача к пациенту, который уже стоит на пороге.

Лёгкие будто стянуты стальными обручами. Или это мои сосуды сужаются, перекрывая поток крови. Кислород перестаёт поступать — словно кран, который кто-то медленно, безжалостно закручивает.

Я умираю. Боли нет. Странно, но нет и страха.

Осталось лишь одно чувство.

"Я мог бы заработать больше".

Бесконечная жажда.

Шёпот.

Писк.

* * *

"Теперь мы послушаем начальника отдела основных средств."

И вдруг — звук возвращается. Кран, который уже почти перекрыл всё, неожиданно распахивается.

— Хм-м-м!!

В лёгкие врывается кислород, такой резкий поток, что едва не задыхаюсь от самого дыхания.

— Ху... ху... ху....

Холод. Пот, пропитавший всё моё тело, остывает, пробирая до костей. Сердце бешено колотится.

— Ты видишь?

Чёрные пятна, застилавшие половину обзора, исчезают.

— Что с этим типом?

— Он что, тронулся?

Поворачиваю голову. Несколько молодых людей в строгих костюмах, похожих на школьную форму, глядят на меня с презрением. В их взглядах читается всё сразу: превосходство, насмешка, отвращение.

— Уолл-стрит?

Точно. Передо мной — будущие акулы финансов, те самые, кто однажды свяжет чужие судьбы в цепочку CDO и продаст, не моргнув, за нужную цену.

Хотя... надеюсь, Королю Ада они меня пока не предложат.

"Goldman предлагает возможность работать бок о бок с людьми, которые меняют мир. Вам предстоит возглавить грандиозные движения, которые положат конец эпохе Wall Street Times..."

На сцене мужчина произносит фразы, которые слишком хорошо помню. Скоро нам предстоит "великая миссия": двигать мировую экономику, налаживать связи с топ-менеджерами корпораций, участвовать в сделках, которые якобы меняют будущее.

На деле — сладкая приманка для первогодок. Главное, в начале быть щедрыми, чтобы никто не сбежал.

Всё это слишком реально, чтобы быть сном. И, как ни странно, в этом было что-то... человечное.

Что означало только одно:

"Это не ад".

Рефлекторно сунул руку в карман и нащупал что-то твердое и гладкое. Телефон. iPhone. Как раньше. Ну, давно.

Но экран... такой крошечный, что меня чуть не передёрнуло. Казалось, будто пытаюсь смотреть фильм через замочную скважину.

10 сентября 2013 года.

Дата — десятилетней давности. Я машинально набрал код.

— 0418.

День рождения мамы. Вбиваю его уже двадцать лет подряд — если этот телефон действительно мой, он должен разблокироваться.

Щёлк. Экран распахнулся. В настройках значилось: iPhone 5. Писец....

— Ну и ну... Это чертовски похоже на реальность.

Пазл начал складываться. По всему выходило, что вернулся в прошлое. В своё прошлое, в тот момент, когда началась история с моими деньгами.

Десять лет назад. В тот самый год, когда впервые ступил на Уолл-стрит.

Значит... это что?

— Последний день стажировки?

Каждого новичка в Goldman держали шесть недель на "курсе молодого бойца". И да, в последний день к нам всегда заглядывали важные шишки, чтоб, так сказать, вдохновить.

Всмотрелся в лицо выступающего передо мной мужчины. Что-то смутно знакомое — словно лицо из старого альбома, где фото слегка выцвели.

— Так это прошлое? Или всего лишь ещё один яркий мираж перед смертью? Или это настоящее, а мне приснился вещий сон про будущее. Бред....

Мне до жути захотелось взглянуть в зеркало. Если сейчас 2013 год, то я должен выглядеть заметно моложе. Но вместе с этим желанием в мозгу что-то щёлкнуло. Всплыла короткая, но острая, как заноза, мысль:

"Не двигайся".

Просто вспомнил. Если это действительно 2013-й, то сегодня.... Сегодня случится тот самый инцидент.

Зеркало подождёт. Сначала нужно убедиться, что всё идёт так, как помню.

А пока... остаётся только ждать.

Собственно, то самое событие было запланировано напоследок, так что придётся немного потерпеть.

"Есть опасения по поводу волатильности рынка, но восстановление идёт на удивление быстро..."

Голос оратора тянулся фоном, вязким и сонным, как радио на кухне в воскресное утро. В итоге, уже почти перестал слушать, когда мужчина, сидевший в ряду впереди, вдруг обернулся. Лицо показалось до боли знакомым.

Чёрт... точно. Это же тот парень из нашего отдела. Вьетнамец, если память не изменяет.

"Как же его звали? Фыонг?.."

Собственно, вот и причина, посему оказался в итоге во Вьетнаме. Хоть и не такая очевидная. Так-то там была куча факторов.... Парень закатил глаза так выразительно, будто хотел проткнуть взглядом потолок, и тихо изобразил гримасу — мол, ты это слышал?

Так он комментировал бред, который только что выдал белый господин на сцене. Едва удержался от улыбки.

И в этот момент что-то щёлкнуло. Старая, запылённая дверца в памяти распахнулась. Да. Точно. Это тот самый 2013-й. Или может и другой, но до такой степени схожий, что и не отличить. Или сон был реально вещим и всё это предстоит. В любом случае, хрен редьки не слаще.

Собственно, это была истерика из-за снижения дозы.

Случилось то самое время, когда деньги ходили по рынкам, как вода в паводок. После финансового кризиса Штаты, опасаясь рецессии, залили экономику долларами — буквально открыли все шлюзы. Но в этом году начали шептаться: "Ну что, вроде экономика на ноги встала... может, пора чуть-чуть прикрутить кран?"

И вот тогда инвесторы взбеленились. Запаниковали... в общем можно подобрать множество эпитетов. А вдруг всё рухнет?! Никто не знал, что будет, если штаты начнут убирать излишки долларов.

Когда рынок нервничает, деньги бегут туда, где спокойно. В надёжные гавани развитых стран. А как они бегут? Да так, что пятки сверкают — вынимают вложения из развивающихся рынков подчистую.

А куда, думаете, распределили меня с Фыонг? Правильно. В департамент развивающихся рынков. В те самые страны, откуда сейчас, как крысы с тонущего корабля, удирали все капиталы. Можно было забыть про "показатели эффективности" и прочий пафос — мы оказались в отделе, которому уготованы сплошные убытки.