Деньги не пахнут 2

  Стоит лишь начать исследования, и современные технологии способны родить лекарство. Тем, кто не просто прошёл школу, а кое-что в ней усвоил, это очевидно. Поэтому вместо того, чтобы опустить руки, решено сделать последнюю отчаянную попытку.

  Но сейчас не время топтаться на этом мысленном перекрёстке. Часы тикают. Гулкий, раздражающий тик-так бьёт по вискам, будто отсчитывает не минуты — остаток жизни.

  — Позволь мне быть первым, — голос дрогнул от спешки. — Времени почти нет. Хочу решить проблему деньгами.

  — Деньгами? Мы говорим не о мелочи на карманные расходы...

  — Готов. Если средства найдутся, каковы шансы отыскать лекарство за десять лет?

  — Десять лет..., — слова повисли, как капли дождя на стекле.

  Лицо Давида изменилось на глазах. Тепло, дремавшее в его взгляде, исчезло, уступив место суровой тени, в которой угадывалась та самая стальная решимость, что бывает у людей науки. Исследователь заговорил с инвестором.

  — Всё зависит от масштаба финансирования, — голос стал сухим, будто щёлкнул выключатель. — Если запустить сразу несколько проектов, сроки можно урезать.

  — Я готов вложить до пятидесяти миллиардов долларов.

  — Простите?..

  Глаза Давида распахнулись так, словно кто-то плеснул в них ледяной водой.

  — Пятьдесят миллиардов? Что ты на Земле...

  — Планирую создать частный фонд. Деньги поступят постепенно, за несколько лет.

  — Ох... — Давид уставился в пол, а потом расхохотался, но смех прозвучал не весело, а надтреснуто, как старая скрипка.

  — Честно? Я и не ждал пятидесяти миллиардов. Любая сумма поможет. Даже двадцатка сейчас — и завтрак обеспечен!

  Как и ожидалось, он не верит. И доказать нечем — на счету пусто, ни намёка на миллиарды. Но ведь цель не в том, чтобы заставить поверить.

  — Неважно. Даже если думаешь, что это теория, мне нужен ответ.

  Наверняка звучит, как бред. Но времени нет.

  — Если бы у тебя было пятьдесят миллиардов, реально ли создать лекарство за десять лет?

  — Это... — Давид замолчал. Лицо вновь стало каменным.

  Подперев подбородок, уставился в пол, будто в глубине узорчатых плиток можно найти правильный ответ. Мысли, словно тени, проносились в его взгляде. Ему, наверное, приходилось воображать подобное. Да что там — каждый, кому знакома нужда, хотя бы раз мечтал о выигрыше в лотерею. А уж человек, которому смерть дышит в затылок, тем более. Он наверняка не раз продумывал, на что пустил бы такую прорву денег.

  Давид вёл исследования, бывал на конференциях, собирал крупицы знаний по капле. У него наверняка уже есть мысленный чертёж того, как сдвинуть ледник болезни с места. Нужно лишь узнать — возможно ли это в пределах десяти лет и пятидесяти миллиардов.

  Он поднял взгляд. В глазах полыхнуло решимостью.

  — Это возможно.

  Конечно, полного ответа у него нет — и быть не может. Но если у меня есть план достать миллиарды, у Давида должен быть план их потратить.

  — Сможешь прикинуть, как распределишь эти деньги?

  — Хм... Придётся пояснять.

  — Объясни — постараюсь понять.

  — Ты ведь работал в этой сфере, Шон? Наверняка уже догадываешься....

  Пауза протянулась, как резиновая лента. Давид снова опустил глаза, словно ищет силы среди пыли под ногами.

  Есть что-то, что он не спешит выдать. Неловко смотреть, как человек колеблется после громких слов. Но по выражению лица ясно — торопить нельзя.

  Секунды тянулись, как густой мёд. Наконец он сжал кулак, будто выжимал из себя сомнения, и произнёс:

  — Чтобы добиться результата за десять лет и уложиться в пятьдесят миллиардов, есть только один путь.

  Голова поднята, взгляд прямой, слова летят как сталь:

  — Нужно действовать через off-label.

  Если кто не понял, вне лейбла....

Глава 2

  "Off-label?"

  Рэйчел наклонила голову чуть набок, как любопытная птица, будто пробуя слово на вкус. В её взгляде читалось полное непонимание — термин был для неё чужим. В отличие от неё, медицинское образование подсказывало, что за этим кроется.

  "Off-label" — это использование лекарства не по назначению, для целей, которых в инструкции и близко нет. Не для той болезни, ради которой его одобрили FDA, а для совершенно иной, порой неожиданной. Другими словами....

  — Считаешь, лечение уже существует? — вырвалось, и взгляд упал на собеседника. Дэвид ответил хитрой, почти лисой, улыбкой.

  — Точно. Возможно, лекарство уже на рынке. Мы просто пока не знаем об этом.

  Мысль, о которой и не приходилось задумываться.

  Не то чтобы это было невозможно. Лекарства не создаются с единственной миссией. Иногда одно средство решает проблемы в разных системах организма. Вот пример — силденафил.

  Знакомое большинству под именем Viagra, это средство в 1998-м получило зелёный свет для борьбы с эректильной дисфункцией. Но к началу двухтысячных его уже применяли у младенцев с пороками сердца и лёгочными патологиями. Всё дело в механизме — расширение сосудов, позволяющее бороться с лёгочной гипертензией. Официального разрешения на это показание пришлось ждать до 2023 года, когда FDA наконец внесла его в перечень.

  — Не по этикетке, значит..., — вырвалось вполголоса. Если Виагра справлялась с гипертензией, то почему бы не предположить: где-то есть препарат, который сработает и при болезни Каслмана? Нужно только найти его.

  — Допустим, такая возможность есть, — слова сами сорвались с губ. — Но почему ты так уверен?

  — Придётся немного объяснить, — Дэвид чуть подался вперёд. Голос стал тише, но в нём звенела сталь гипотезы. Суть сводилась к следующему:

  — Болезнь Каслмана — это, по сути, поломанный переключатель в иммунной системе. На сегодня учёные нашли лишь один — Interleukin-6, IL-6. Интерлейкины — это такие сигнальные молекулы, цитокины, которые клетки шепчут друг другу, передавая команды.

  — Но последние клинические исследования показали: две трети пациентов не реагируют на терапию, бьющую по IL-6, — Дэвид сцепил пальцы. — А если у этих людей дело не в IL-6? Не в цитокиновых путях вообще? Что, если работает совсем другой механизм?

  Логика была ясной, как утренний иней: неисправен не один переключатель, а несколько. Просто остальные ещё не раскрыты, и, возможно, их работа не похожа на IL-6.

  — Наука зациклилась на интерлейкинах и цитокинах, а шестьдесят шесть процентов больных не получают ни грамма пользы, — продолжил он. — Прогресс стоит на месте. Расширим поиск на всю иммунную систему — и шансы найти работающий препарат вырастут.

  Проблема в том, что будущее уже подсказывало: Дэвид не ошибался. Ключевым было одно — как вычислить оставшиеся переключатели?

  — Если хочешь охватить всю иммунную систему, круг поиска будет бесконечным. На какие пути нацелиться? — слова прозвучали сухо, как щелчок костяшек.

  — Поэтому нужны препараты off-label, — уверенно бросил Дэвид.

  — Что?

  — Нужно сузить кандидатов, — пояснил он, глядя прямо в глаза.

  Шестьдесят шесть процентов... тридцать три... горло сжалось. Такой подход казался безумием.

  — Ты предлагаешь идти в обратную сторону? — прозвучало почти с недоверием.

  — Именно, — в уголках губ проскользнула улыбка.

  Сумасшедший.

  Обычно всё начинается с теории, потом переходят к испытаниям: сначала находят причину, потом создают лекарство. А он предлагал перевернуть этот порядок.

  Начать с того, что уже есть. Взять все существующие препараты, хоть как-то связанные с иммунитетом, и гнать их через тесты один за другим. Вероятность успеха? Мизерная. Но она есть.

  Это было безрассудно. Нет, даже слово "безрассудно" звучало слишком мягко для того, что происходило. Но...

  — Если мы хотим найти лечение в течение следующих десяти лет, у нас нет другого выхода, — произнёс Давид, и в его голосе звучала твёрдость человека, загнанного в угол.

  И чертовски верно сказал. Благодаря этому методу Давид уже сумел найти второе средство против болезни Каслмана. Стоило хотя бы выслушать подробности.

  — Звучит разумно, но список кандидатов... он огромен, — не выдержалось.

  FDA одобрила сотни препаратов, влияющих на иммунную систему. Проверить каждый? Даже десяти лет не хватит.

  — Конечно, я не собираюсь тыкать наугад. У меня есть гипотезы, я сузил список до наиболее перспективных....

  — Можно взглянуть? — спросилось, почти перебивая.

  — Вот, — Давид протянул лист. На нём, аккуратным почерком, выведен перечень, а первую строку перечеркнула жирная линия. Глаза сразу зацепились за этот штрих.

  — Ты уже попробовал, — сорвалось прежде, чем успело остановиться.

  Давид дёрнулся, а затем разразился смехом — сухим, с каким-то надломом:

  — Ха-ха! Попался! Да, я стал собственной морской свиньёй!

  Это было очевидно. Когда смерть дышала в лицо, хотелось схватиться за любую соломинку. Даже умолять врача о запрещённых препаратах. Но тогда сказали: "Не существует". И оставалось только гнить заживо. А Давид — другой. Даже после четырёх приступов у него хватило сил разыскивать лекарства и испытывать их на себе.

  — Как ты уже догадался, начал с первого — циклоспорина. Симптомы не исчезли, но три дня приступов не было.

  Циклоспорин — иммунодепрессант, который врачи применяют, чтобы органы после пересадки не отторгались. Он лишь замедлил рост дефектных клеток, но не остановил полностью.

  — Возможно, дело в подавлении активации Т-клеток. Если так, значит, Т-клетки играют ключевую роль на раннем этапе кризиса.

  Он пока не понимал всей картины, но знал одно: чем больше данных — тем ближе ответ.

  — Повторю первый тест. Если результат подтвердится — перейду ко второму", — сказал Давид, словно обсуждал что-то обыденное, а не собственную жизнь.

  — Каких побочных эффектов ждёшь?

  — Понятия не имею. Главное — чтобы не убило.

  Взгляд снова упал на список.

  Чрезмерная активация Т-клеток: циклоспорин

  Сверхэкспрессия VEGF: бевацизумаб (одобрен в 2004-м для лечения колоректального рака)

  Нарушения пути mTOR: рапамицин (одобрен в 1999-м как иммунодепрессант)

  В комнате повисла тишина, и даже стрекот старого кондиционера звучал как тиканье часов, отсчитывающих время, которого не было.

  Всего оказалось пятнадцать кандидатов с дефектами переключателя. Список выглядел сухо-научным, словно его выдернули из учебника, но сам метод таил в себе смертельную опасность.

  Тестировать препараты в неутвержденном формате — значит шагнуть в туман, где никто не знает, какие побочные эффекты подстерегают. Желудочно-кишечное кровотечение, кровоизлияние в мозг, сердечный приступ — любая из этих бед могла оборвать жизнь. Даже если выдержать первый удар, повторные дозы наверняка разорвут печень или почки на куски.

  Смерть могла прийти не от болезни Каслмана, а от самого лекарства. И средство нужно было найти до того, как случится худшее.

  — Это русская рулетка..., — вырвалось сквозь стиснутые зубы.

  — Уместная метафора, — отозвался Давид. — Я кручу барабан, потому что, в любом случае, умру.

  Это уже не медицина и не наука. Это азартная игра на грани безумия. Нажать на курок, не зная, раздастся ли выстрел.

  — С таким подходом нужен не один человек — нужна группа, — вырвалось резко.

  — Да, — признал Давид.

  Играть в русскую рулетку в одиночку — глупость. Один участник не выдержит: шансы умереть от побочек перевешивают малую надежду найти лекарство. Тут нужна цепь людей, готовых встать на линию огня. Если первый падает, второй берет револьвер. Затем третий. И так до тех пор, пока не появится шанс на спасение.

  — ....

  Скулы свело от напряжения. Какая бы развращенная ни была страна в плане морали, это — край. Речь не про игру собственной жизнью. Речь про то, чтобы играть жизнями других. Значит, придется стоять перед бесконечной очередью тех, кто нажимает на курок... и перешагивать через тела, чтобы дойти до лекарства.

  — Умрешь, но пожертвуешь собой ради других.... Не многие пациенты пойдут на это.

  — Не обязательно.

  Голос Давида прозвучал жестко, а взгляд впился, словно холодный клинок. Ни капли уступки.

  — Сообщество больных само ищет такого шанса, — сказал он.

  Как уже было сказано, ингибиторы IL-6 не помогают в 66% случаев. Давид был в этом числе. Его глаза медленно скользнули вниз, остановившись на сером полу. Никаких эмоций. Только твердость.

  — Пациенты смотрят иначе, — произнес он, будто отрезал. — Врачи дают одну терапию. Шанс на успех — тридцать три процента. Для остальных — это смертный приговор. Завещание пишешь заранее, а потом ждешь очередного приступа на больничной койке. Жизнь, где смерть гарантирована, но день ее прихода — загадка.

  Слова звучали ровно, но в этой ровности угадывалось отчаяние, выжженное до пепла. Поведение человека, давно привыкшего к тьме безысходности.

  — Для таких пациентов русская рулетка — не просто игра. Это последняя возможность выжить.

  Это не было жертвой ради других. Это был единственный шанс вырваться из петли.

  — Правильно... так оно и есть, не так ли?

  Оказавшись в этом безумии, похожем на лихорадочную азартную игру, всё вокруг перестало иметь привычные очертания. Казалось, стены кабинета дышат тревогой, а тишина давит на виски, как раскалённый металл. Перед глазами вертелась мысль: если бы в тот миг кто-то вложил в ладонь холодный, отягощённый сталью револьвер, палец без колебаний лег бы на спусковой крючок. Пусть исходом станет смерть — по крайней мере, выбор будет сделан на собственных условиях.

  Умереть, ничего не предпринимая, или рискнуть в игре, где ставка — жизнь, — эти два пути разделяла пропасть. И лишение даже этой призрачной возможности казалось болью, не уступающей самой болезни.

  Пациенты, стоящие на краю, мечтают о русской рулетке с отчаянной жадностью, словно о последнем глотке воздуха.

  "Что делать?"

  Пальцы легко отбивали ритм по бедру, будто помогая собрать в кучу разбегающиеся мысли. Пришло время принять решение, а тишина комнаты будто подталкивала к краю.

  В этом не было ничего изначально задуманного. План казался простым и логичным: следовать по накатанной научной колее, строить гипотезы в лабораторной тишине, выстраивать формулы и создавать лекарство на их фундаменте. Вся эта дорога была ровной, проверенной, как мощёная улица старого города.