Удушье

Наверняка ведь даже самый паршивый минет лучше, чем, скажем, нюхать самую лучшую из роз, ...там, смотреть самый прекрасный закат. Слушать смех детей.

Уверен, никогда ведь не увижу стих, способный сравниться по прелести с горячо бьющим, жопосводящим, кишкораздирающим оргазмом.

Рисование картин, сочинение опер, — это же все вещи, которыми занимаются, пока не найдут, куда кинуть очередную палку.

В ту минуту, когда наткнетесь на что-нибудь получше секса, позвоните мне. Вызовите на место находки.

Никто среди людей, сидящих в комнате 234, не Ромео, не Казанова и не Дон Жуан. Здесь нет Мата Хари и Саломей. Здесь люди, которым вы ежедневно пожимаете руки. Не уроды и не красавцы. Рядом с этими легендами вы стоите в кабине лифта. Они подают вам кофе. Эти мифологические существа пробивают вам билетики. Выдают деньги по чеку. Кладут на ваш язык облатку причастия.

В помещении женского туалета, внутри Нико, я закидываю руки за голову.

Дальше, не знаю сколько времени, для меня нет проблем в целом мире. Ни матери. Ни медицинских счетов. Ни дерьмовой работенки в музее. Ни лучшего друга-дрочилы. Ничего.

Ничего не чувствую.

Чтобы все продлилось дольше, чтобы не кончить, я рассказываю цветастой заднице Нико, как она прекрасна, как она мила и как нужна мне. Ее волосы и кожа. Чтобы все продлилось дольше. Потому что это единственный момент, когда мне можно сказать такое. Потому что в тот миг, когда все кончится, мы возненавидим друг друга. В тот миг, когда мы обнаружим себя замерзшими и потными на полу сортира, в миг, когда мы оба кончим, смотреть нам больше друг на друга не захочется.

Единственные, которого мы возненавидим больше друг друга — это мы сами.

Вот единственные несколько минут, когда я могу побыть человеком.

Только в эти минуты мне не одиноко.

И, продолжая скакать на мне вверх-вниз, Нико спрашивает:

— Так когда мне идти знакомиться с твоей мамой?

И:

— Никогда, — отвечаю я. — То есть, это невозможно.

А Нико, всем своим телом сжимающая меня и выдавливающая меня кипящими влажными внутренностями, спрашивает:

— Она в тюряге, или в дурке, или что?

Да-да, почти всю жизнь проторчала.

Спросите парня про его маму во время секса — и большой взрыв можно задержать навсегда.

Нико спрашивает:

— Так она что, уже умерла?

А я отвечаю:

— Вроде того.

Глава 3

Теперь уже, когда иду навещать маму, я даже не прикидываюсь собой.

Черт, я даже не прикидываюсь, будто близко с собой знаком.

Уже нет.

У моей мамы, похоже, единственное занятие на этот момент — терять вес. То, что от нее осталось, настолько худое, что она кажется куклой. Каким-то спецэффектом. У нее уже просто не хватает желтой кожи, чтобы в нее поместился живой человек. Ее тонкие кукольные ручки шарят по одеялу, постоянно подбирая кусочки пуха. Сморщенная голова вот-вот развалится у питьевой соломинки во рту. Когда я приходил в роли себя, в роли ее сына, Виктора Манчини, ни один из этих визитов не длился дольше десяти минут: потом она звонила, вызывала медсестру, и говорила мне, что, мол, очень устала.

Потом, в одну из недель, мама решила, что я какой-то назначенный судом государственный защитник, представлявший ее интересы пару раз — Фред Гастингс. Ее лицо распахивается навстречу, едва меня заметив, потом она укладывается назад, на кучу подушек, и слегка качает головой со словами:

— О, Фред, — говорит. — Мои отпечатки были по всем тем коробкам краски для волос. Вышло дело о создании угрозы по небрежности, его открыли и закрыли, но все равно — получилась потрясающая социально-политическая акция.

Отвечаю ей, что на магазинных камерах безопасности все выглядело по-другому.

Плюс там было обвинение в похищении ребенка. Тоже в записи на видеоленте.

А она смеется, в самом деле смеется, и говорит:

— Фред, и ты был таким дурачком, что пытался меня спаси.

В таком духе она болтает полчаса, в основном про это происшествие с перепутанной краской для волос. Потом просит меня принести газету из зала.

В коридоре возле ее комнаты стоит какая-то врач, женщина в белом халате с планшеткой в руках. Длинные черные волосы у нее скручены на затылке в нечто, напоминающее по форме маленький черный мозг. Она без косметики, поэтому лицо ее смотрится как нормальная кожа. Из нагрудного кармана торчит черная оправа сложенных очков.

Не ей ли назначена миссис Манчини, спрашиваю.

Женщина-врач заглядывает в планшетку. Раскрывает очки, напяливает их и снова смотрит, все время повторяя:

— Миссис Манчини, миссис Манчини, миссис Манчини...

Рукой непрерывно выщелкивает и отщелкивает шариковую ручку.

Спрашиваю:

— Почему она все время теряет вес?

Кожа вдоль просветов прически, кожа над и под ушами докторши так чиста и бела, как должна выглядеть и кожа в других ее просветах. Если бы женщины знали, как воспринимаются их уши: этот упругий край из плоти, маленький оттененный капюшончик сверху, все эти гладкие линии, спиралью влекущие в тугие темные внутренности, — да, пожалуй, большая часть женщин ходила бы со спущенными волосами.

— Миссис Манчини, — объясняет мне эта. — Нужна трубка для питания. Она чувствует голод, но забыла, что означает это чувство. Следовательно, не ест.

Спрашиваю:

— Ну, а сколько такая трубка будет стоить?

Медсестра зовет по коридору:

— Пэйж?

Женщина-врач разглядывает меня, одетого в бриджи и камзол, в напудренный парик и башмаки с пряжками, спрашивает:

— И кто же вы такой?

Сестра зовет:

— Мисс Маршалл?

Про мою работу тут слишком долго рассказывать.

— Я вроде как представитель трудового народа ранней колониальной Америки.

— Какой еще? — спрашивает она.

— Ирландский наемный слуга.

Она смотрит на меня молча, покачивая головой. Потом опускает взгляд на диаграмму.

— Либо мы поставим ей в желудок трубку, — говорит врач. — Либо она умрет с голоду.

Заглядываю в темные тайны, сокрытые во внутренностях ее уха, и спрашиваю — может, лучше рассмотрим еще какие-нибудь варианты?

Вдали по коридору стоит медсестра, и кричит, уперев кулаки в бока:

— Мисс Маршалл!

А врач вздрагивает. Поднимает указательный палец, чтобы я замолчал, и просит:

— Послушайте, — говорит. — Мне срочно нужно идти, завершать обход. Давайте продолжим разговор в ваш следующий визит.

Потом оборачивается и проходит десять из двенадцати шагов к тому месту, где ждет медсестра, и произносит:

— Сестра Гилмэн, — говорит она, ее голос звучит с напором и слова врезаются друг в друга. — Вы могли бы проявить малейшее уважение к моей персоне и назвать меня доктор Маршалл, — говорит. — Особенно в присутствии посетителя, — говорит. — Особенно если вы собрались орать через весь коридор. Это минимум вежливости, сестра Гилмэн, но я считаю, что его заслуживаю, и мне кажется, что если вы сами начнете вести себя как профессионал, то обнаружите, что и другие вокруг совершенно точно проявят куда больше желания сотрудничать...

К тому времени, как я приношу газету из зала, мама уже спит. Ее жуткие желтые руки скрещены на груди, пластиковый больничный браслет заварен на запястье.

Глава 4

В тот миг, когда Дэнни наклоняется, с него падает парик, приземляясь в грязь и лошадиный навоз, а почти две сотни японских туристов хихикают и толпятся спереди, чтобы заснять на видеопленку его бритую голову.

Говорю:

— Извини, — и лезу поднимать парик. Он уже не особо белый, к тому же воняет, — ведь около тысячи собак и цыплят отливает на этом месте каждый день.

Когда он нагнулся — галстук свесился ему на лицо, мешая смотреть.

— Братан, — просит Дэнни. — Скажи мне, что там творится?

Вот он я, трудовой народ ранней колониальной Америки.

Вот дурацкое дерьмо, которое мы делаем за деньги.

С краю городской площади за нами наблюдает Его Высочество Лорд Чарли, губернатор колонии, торчит со скрещенными руками и ногами, расставив их почти на десять футов. Доярки таскают туда-сюда ведра с молоком. Башмачники стучат молотками по башмакам. Кузнец все время колотит вдали по одной и той же железяке, прикидываясь, как и все здесь, что не смотрит на Дэнни, который стоит раком посреди городской площади, которого снова запирают в колодки.

— Поймали, когда я жевал жвачку, братан, — сообщает Дэнни моим ногам.

В согнутом положении у него текут сопли, и он начинает хлюпать носом.

— Сто пудов, — говорит он, шмыгая носом. — Его Высочество на этот раз настучит городскому совету.

Верхняя деревянная половина колодок поворачивается, смыкаясь вокруг его шеи, и я осторожно пристраиваю ее на место, стараясь не прищемить кожу. Говорю:

— Извини, братан, тут будет прохладненько.

Потом цепляю висячий замок. Потом выуживаю кусок тряпья из камзольного кармана.

Прозрачная маленькая капля болтается на кончике носа Дэнни, поэтому я прикладываю к нему тряпку и командую:

— Дуй, братан.

Дэнни выдувает длинную упрямую соплю, шлепок которой я чувствую сквозь тряпье.

Тряпка немного дрянная и уже попользованная, но стоит мне предложить ему милый чистенький носовой платок — и я буду следующим в очереди на дисциплинарные меры. Здесь бессчетное число вещей, за которые могут натянуть.

На его затылке кто-то вывел фломастером надпись "Съешь меня", ярко-красного цвета, поэтому я вытряхиваю говеный паричок и пытаюсь прикрыть им написанное, правда, парик весь напитался мерзкой коричневой воды, которая струйками сбегает по бритым бокам головы и капает с кончика носа.

— Меня сто пудов отправят в изгнание, — говорит он, шмыгая носом.

Замерзая и начиная дрожать, Дэнни сообщает:

— Братан, там дует... Кажется, у меня сзади рубашка вылезла из бриджей.

Да, он прав, — а туристы снимают щель его задницы со всех ракурсов. Губернатор колонии таращится на это, а туристы не прекращают съемку, пока я не хватаю обеими руками пояс Дэнни и не подтягиваю его вверх.

Дэнни рассказывает:

— Хорошая сторона того, что я торчу в колодках — я здесь набрал уже три недели воздержания, — говорит. — Тут я по крайней мере не могу каждые полчаса бегать в уборную чтобы, ну, погонять.

А я советую:

— Осторожнее со своими реабилитациями, братан. Взорвешься еще.

Беру его левую руку и закрепляю ее на месте, потом правую. Этим летом Дэнни столько времени проторчал в колодках, что у него на запястьях и шее остались белые кольца, на тех местах, которых никогда не достигал солнечный свет.

— В понедельник, — рассказывает Дэнни. — Я забыл снять часы.

Парик снова соскальзывает, мокро шлепаясь в грязь. Галстук, намокший от соплей и дерьма, хлопает по лицу. Японцы хихикают, как будто мы здесь разыгрываем какую-то сценку.

Губернатор колонии продолжает пялиться на меня и Дэнни на предмет наших исторических несоответствий, чтобы добиться в городском совете изгнания нас в дикие пустоши: выпереть за городские ворота, чтобы дикари расстреляли стрелами и устроили резню нашим безработным жопам.

— Во вторник, — сообщает Дэнни моим башмакам. — Его Высочество заметил, что у меня на губах крем от обветривания.

С каждым разом, когда я поднимаю дебильный парик, он становится все тяжелее. На этот раз вытряхиваю его об отворот башмака, прежде чем прикрыть слова "Съешь меня".

— Сегодня утром, — рассказывает Дэнни, шмыгая носом. Сплевывает какую-то коричневую дрянь, натекшую ему в рот. — Перед завтраком, послушница Лэндсон засекла меня, когда я курил сигарету у молитвенного дома. А потом, когда я тут торчал, какой-то мелкий засранный четвероклассник стащил мой парик и написал мне на голове это дерьмо.

Вытираю сопливой тряпкой большую часть грязи у его рта и глаз.

Несколько черно-белых цыплят, — цыплят без глаз или на одной ноге, — деформированные цыплята притащились поклевать блестящие пряжки моих башмаков. Кузнец продолжает колотить по железу: два быстрых и три медленных удара, снова и снова, — становится ясно, что это ритм-секция из старой песни группы Radiohead, которая его прет. Понятное дело, крышу ему рвет от экстази.

Миниатюрная доярка, которую зовут, насколько помню, Урсула, ловит мой взгляд, и я болтаю у себя перед мотней кулаком, подаю ей универсальный знак языка жестов, "поработать рукой". Вспыхнув под своей накрахмаленной белой шляпой, Урсула вытаскивает белую деликатесную ручку из кармана передника и показывает мне средний палец. Потом идет весь день дрочить какой-то везучей корове. Такое, — плюс то, что мне известно: она разрешала королевскому коменданту себя полапать, потому что раз он дал мне понюхать пальцы.

Даже отсюда, даже сквозь запах лошадиного дерьма, можно учуять, как от нее дымкой стелется аромат плана.

Они доят коров, сбивают масло, — сто пудов, доярки умеют великолепно работать рукой.

— Послушница Лэндсон сука, — утешаю Дэнни. — Парень-прислужник рассказывал, что подцепил от нее герпес жгучего типа.

Да-да, с девяти до пяти она янки-голубая-кровь, но каждому за глаза известно, что в Спрингбурге, где она ходила в школу, вся футбольная команда знала ее под кличкой Ламприния Из Душевой.

На этот раз дрянной парик держится на месте. Губернатор колонии посылает нам сердитый взгляд и уходит в Таможенный дом. Туристы кочуют вдаль, в поисках новых кадров для съемки. Начинается дождь.

— Все нормально, братан, — говорит Дэнни. — Не обязательно тебе торчать тут со мной.

Это, ясное дело, просто очередной говеный денек восемнадцатого века.

Если наденешь сережку — отправишься в тюрьму. Если покрасишь волосы. Сделаешь пирсинг носа. Надушишься дезодорантом. Отправляешься прямиком в тюрьму. Не пересекая клетку "Старт". Ни хрена не получая ассигнаций.

Его Высочество Губернатор ставит Дэнни раком как минимум дважды в неделю: за жевательный табак, запах одеколона, бритую голову.

"Никто в 1730-х не носил бородку эспаньолкой", — читает Его Губернаторство лекцию Дэнни.

А Дэнни огрызается ему:

— А может, как раз настоящие крутые колонисты носили.

И для Дэнни это значит — обратно в колодки.

Наш общий прикол в том, что мы с Дэнни совместно страдаем зависимостью еще с 1734-го. Вот как далеко забрались. С тех пор, как встретились на собрании сексоголиков. Дэнни показал мне объявление в частной колонке, и мы оба пошли на одно и то же собеседование по работе.

Из простого любопытства я поинтересовался на собеседовании: деревенскую шлюху уже наняли?

Городской совет молча меня разглядывает. Комитет по найму: даже там, где их никто не видит, все шесть старичков не снимают фуфельные колониальные парики. Пишут все — перьями, от птичек, макая в чернила. Тот, что посередине, губернатор колонии, вздыхает. Задирает голову, чтобы взглянуть на меня сквозь пенсне.

— В Колонии Дансборо, — объявляет он. — Нет деревенской шлюхи.