Среди монахинь и воспитанниц св. Урсулы Регина считалась ведьмой и тому день ото дня находились подтверждения. Во-первых, вся живность в округе слепо и преданно обожала эту диковатую девочку. Даже грозный бурый бык со скотного двора, принадлежащего монастырю, ластился к ней, словно телёнок-сосунок. Самые злющие псы её не то что ни разу не кусали — они на неё никогда и не лаяли даже. Нельзя сказать, чтобы девочка приходила в неописуемый восторг при виде любого пушистого, крылатого, четвероного, парнокопытного существа, или постоянно подбирала больных или брошенных животных — за ней этого не водилось. Просто в ней совершенно не было страха перед животными, домашними ли, лесными — без разницы, словно она знала какое-то тайное слово или понимала их язык. И, в отличие от людей, звери ни разу не предали её доверия. Во-вторых, у Регины были огненно-рыжие ведьминские волосы, мягкие, густые, пахнущие свежим ароматом лесных трав и летним дождём и проницательный колдовской взгляд, который смущал, путал мысли и, казалось, смотрел тебе в самое сердце. Всё это отпугивало от Регины смиренных монахинь и их робких воспитанниц.
Но живая, эмоциональная натура девочки требовала постоянного выплеска. В раннем детстве Регина совершенно неожиданно сошлась с детьми крестьян, работавших на монастырских землях. Она всеми правдами и неправдами сбегала из-под неусыпного надзора урсулинок и, перепачканная, босоногая, звонкая, носилась наравне с мальчишками, воровала яблоки в садах, караулила на старых кладбищах привидения, купалась в мутном пруду, именуемом лягушатником, ловила в реке рыбу. Детям ленников и вилланов не было никакого дела до её знатного происхождения и богатейшего наследства. Они видели в ней свою ровесницу, бесстрашную и яростную в потасовках, неистощимую на выдумки, смеявшуюся звонче всех и умевшую одним словом усмирять самых злых собак. Женевьева де Гот приходила в ужас каждый раз, когда находила свою племянницу в стайке деревенских оборванцев, такую же чумазую, растрёпанную и дерзкую, как они. Вместе со своими неуправляемыми товарищами по играм она била стекла древних витражей, разрисовывала масляными красками статуи святых, особенно при этом доставалось Деве Марии, выдумывала какие-то дикие игры, непременно заканчивавшиеся потасовками. Пару раз эта банда сорванцов под предводительством маленькой графини чуть не устроила пожар на заброшенной мельнице и в недостроенной капелле. А однажды Регина и двое сыновей местного кузнеца — её товарищи — проникли в монастырский склеп и попытались вскрыть гроб одной из усопших лет триста назад принцесс в надежде найти клад и сбежать к морю, чтобы наняться юнгами на пиратский корабль. К счастью, каменная плита оказалась слишком тяжёлой для слабых детских рук и покой почившей принцессы никто не нарушил. Регину сурово наказывали за подобные проделки, пытались привить смирение и религиозность детской душе, но никто не видел, что все её выходки происходили не из-за скверного её нрава или желания позлить урсулинок — она пыталась убежать от тоски, горьким ядом отравлявшей каждый день её жизни.
Но дружба с детьми бедняков с годами прошла. Повзрослев, они осознали огромную разницу между простыми земледельцами и титулованной графиней, им нужно было зарабатывать на хлеб, а её захватила новое страстное увлечение — книги.
Женевьева де Гот, надеясь возвести непреодолимую стену между своей племянницей и уличными оборванцами, решила вплотную заняться её образованием, раз уж её воспитание оказалось делом безнадёжным. Явно недооценив незаурядный ум Регины, настоятельница позволила ей беспрепятственно посещать монастырскую библиотеку. К чести Женевьевы де Гот надо сказать, что она не жалела денег на приобретение литературных новинок, за что впоследствии и подвергалась осуждению. Урсулинки давали своим воспитанницам прекрасное светское образование, прикладывая все усилия к тому, чтобы покинув стены монастыря, девушки смогли найти своё место в жизни и составить достойную партию как обеспеченному горожанину, так и провинциальному землевладельцу. Но Регина от рождения была воплощённым противоречием и бунтом. Мятежный, вольнолюбивый дух Клермонов кипел в её крови и никакие монахини, ни даже сама Святая Урсула ничего не могли ему противопоставить. Эта тяга свободолюбивой девочки к дикой воле, к безумному полёту под самыми облаками, к непредсказуемым авантюрам была чужда размеренной и спокойной жизни святой обители. Регина была чужой в этом маленьком тихом мирке.
За годы, проведённые в монастыре, у девочки накопилась море вопросов. Ей всё было интересно, ей столько нужно было узнать, понять, осмыслить! Но у Женевьевы де Гот никогда не хватало на неё времени, а остальных монахинь ставили в тупик вопросы девочки и её самостоятельные умозаключения, зачастую отличавшиеся непростительной дерзостью. Проповеди священника и наставления урсулинок были ей неинтересны поначалу в силу возраста, а позже из-за различий в восприятии мира и отношении к жизни.
Мир древних свитков и сочинений знаменитых учёных, поэтов и философов от античных времён до Монтеня и Макиавелли оказался ей гораздо ближе и понятней, чем благочестивый и сонный мирок обители. С ними она могла спорить или соглашаться, разговаривать на любые темы, не боясь осуждения и наказания. Петрарка, Данте, Ариосто, Полициано, поэты Плеяды будоражили её воображение. Она обладала умением находить на страницах книг совсем не то, что находили остальные воспитанницы урсулинок. За философскими рассуждениями Монтеня, Пиррона, Сенеки и Плутарха она видела вечный спор человека с Богом и очень рано поняла простую истину — Бог, несомненно, есть, только до людей ему нет никакого дела. У Бога своя жизнь и свои заботы. Он создал этот мир и многие другие миры и не факт, что он помнил их все. У Регины хватало ума держать при себе свои крамольные мысли и не вступать в богословские диспуты, отстаивая свои еретические рассуждения. Но если в детстве она не любила ходить на мессы только потому, что засыпала там, убаюканная пением псалмов и запахом благовоний, то в юности её начала одолевать скука и отсутствие какого-либо смысла в восхвалении никем не виданного Бога, смиренной Девы Марии и всех прочих весьма странноватых святых и великомучениц. Многочасовые бдения в капелле, посты и прочая атрибутика ортодоксального католицизма навсегда остались за гранью её понимания. Покаяние и причастие для неё долгое время было проблемой. Она никак не могла уразуметь, какие такие смертные грехи можно совершить в десять лет, находясь под неусыпным контролем матушки настоятельницы, что у Господа надо было вымаливать прощение, стоя на коленях в холодной молельне. И почему надо было рассказывать священнику все свои самые сокровенные мысли, ведь некоторые мысли потому и не высказывают вслух, что они ни к кому не относятся и принадлежат только ей одной. И какое Богу дело до того, что она опять расколотила фарфорового ангела с глупейшим выражением лица, если в это же самое время кто-то кого-то убил, обокрал, оболгал? Почему крутиться перед зеркалом и по полчаса расчесывать волосы — страшный грех, если тело — храм души? Храм должен быть красивым, чистым, нарядным! Начитавшись Мирандолы, Манетти и Лоренцо Вала, она окончательно убедилась в том, что никогда не сможет по достоинству оценить аскетов, отшельников и прочих любителей истязать свою собственную плоть всем мыслимыми способами. Если жизнь ей действительно была дарована Богом, значит, этот дар нужно было ценить и сохранять.
Урсулинок приводили в ужас её рассуждения. Как-то раз, в ответ на замечание о том, что она слишком много внимания уделяет своей внешности, вместо того, чтобы выучить пару-тройку псалмов, Регина сравнила Божий дар — жизнь с подаренным хрустальным кубком.
— Вы ведь будете беречь его и не только наполнять сей сосуд водой или вином, но и стирать с него пыль, мыть его в холодной воде, чтобы он отражал солнечные лучи и радовал вас своим блеском. Вот так и я поступаю. Я не только прилежно учусь, наполняя свою душу знаниями, но и ухаживаю за своим телом, чтобы Бог, глядя на меня с небес, радовался и гордился собой. Ведь не каждый день ему удаётся сотворить подобную красоту.
Женевьева де Гот пришла в ужас от подобного заявления.
Возможно, с годами на многие выходки Регины в монастыре бы научились закрывать глаза. Но в 15 лет юная графиня де Ренель преподнесла своим наставницам ещё один сюрприз. Из худенького, рыжеволосого ребёнка с загадочными светлыми глазами она превратилась в девушку редчайшей красоты, настолько яркой и ослепительной, что скорее отпугивала, чем привлекала. Красоты, которую можно было назвать не иначе как дьявольской. Женевьева де Гот первой разглядела этот распускающийся цветок и приняла все возможные меры, чтобы мир и покой тихой обители не рухнул, как карточный домик, по вине ослепительной внешности Регины. Но девушка словно создана была притягивать к себе неприятности. Она довольно быстро сообразила, почему остальные воспитанницы начали слишком уж завистливо коситься в её сторону и почему монахини осеняли себя крестным знамением каждый раз, когда смотрели на её лицо. У самоуверенной девушки даже мысли не возникло о том, что с ней что-то не в порядке, как очень часто случалось с её ровесницами. Напротив, она в скором времени осознала всю силу власти своей внешности. И начала вовсю этим пользоваться.
Первым пострадал священник, проводивший воскресную мессу. Бедный старик терял дар речи и заикался, стоило только юной воспитаннице урсулинок поднять на него свои бездонные прозрачные глаза. Монахи из соседнего аббатства зачастили к урсулинкам под различными предлогами, хотя причина была на виду: высокая, тонкая, рыжеволосая девушка с лицом сказочной красоты стала воплощением их юношеских грёз и самых постыдных желаний. Крестьянские парни теряли покой и сон, стоило только их бывшей подружке по детским шалостям появиться за воротами монастыря. Приезжие торговцы, снабжавшие монастырь различными товарами, забрасывали прелестницу подарками и милыми каждому женскому сердцу безделушками. И Женевьева де Гот отчетливо понимала, что всё происходящее — только цветочки.
Гром грянул, когда Регина, в очередной раз сбежавшая в соседнюю деревню на весенний праздник крестьян, чтобы вволю поплясать с деревенскими парнями, попалась на глаза цыганам. Их предводитель, или как он сам себя называл, Король египтян Рамирес был зачарован юной аристократкой. Она была одета небогато и немодно, плясала и веселилась наравне с местными девицами, но порода и древняя кровь королей чувствовались в каждом её жесте, в медленном повороте головы, во властных нотках в голосе, в надменном изгибе губ. И красота её, бьющая наотмашь по глазам, доводила до безумия. Исколесивший со своим таборам пол-Европы Рамирес готов был поклясться спасением души, что никогда за всю свою жизнь не видел другой женщины, столь же обольстительной и страстной, как она.
Девушка, захваченная всеобщим весельем, лихо отплясывала гальярду. В живом, бесшабашном танце ей не было равных по грациозности и лёгкости движений, и отсвет костров отражался в огненных кудрях, зажигая бесовские искры в сверкающих глазах. Она сама была в тот миг огнём, юной языческой богиней. Упорный, горящий взгляд цыганского короля заставил её обернуться. Смуглое лицо с резкими чертами, изрезанное шрамами показалось ей на редкость отталкивающим, но что-то в глазах этого дикаря притягивало её. Знавшая о любви лишь по сонетам Ронсара и Петрарки, Регина сама испугалась той волны неосознанного влечения, проснувшегося в её теле под этим откровенным взглядом. Она сбилась с шага и уже смутно слышала музыку, то и дело ловя на себе оценивающий, раздевающий мужской взгляд.
Наконец, разозлившись из-за собственной растерянности, Регина вышла из круга танцующих и, не сводя гневного взгляда с Рамиреса, подошла к нему вплотную и остановилась. Для своих лет она была очень высокого роста и потому могла смотреть на большинство мужчин не снизу вверх, а глаза в глаза. Обычно это приводило мужчин в замешательство, заставляя испытывать чувство неловкости. У цыгана же на лице промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее одобрение.
Довольно долго они оба просто смотрели друг на друга в упор и ни один не опускал глаз, пока цыган не склонил голову в почтительном приветствии.
— Кто ты такой, что смеешь так нагло на меня пялиться? — дала волю своему возмущению Регина.
— Меня зовут Рамирес. Я король египтян. Судьба привела меня сюда, чтобы я смог увидеть тебя.
— Ну и что? Увидел? Можешь отправляться дальше своей дорогой. И впредь научись отличать пугливых деревенских дурочек от дочерей рода де Клермон. Ты всего-навсего главарь шайки бродяг и побирушек. Такие, как ты, не смеют даже глаз поднять в моём присутствии. Я не боюсь тебя. И твои ведьмы меня не обманут и не околдуют. Убирайся прочь и не смей больше нарушать мой покой.
— Я и так вижу, что в тебе течёт благородная кровь. Но египтяне вольный народ и ты не можешь приказывать мне, как своим слугам. Ты всего лишь юная глупая женщина, но ни я, ни мои люди ничего тебе не сделают. Потому что ты такая же, как и мы. Я слышал, тебя воспитывают урсулинки. Это правда?
— Ты верно слышал. Но какое твоё дело?
Рамирес громко захохотал и от его озорного, почти издевательского смеха у Регины мурашки побежали по спине. Она не могла понять, что с ней происходит. Этот дикарь пугал и притягивал её, он был безобразен, от него резко пахло потом, лошадьми и дымом. И всё же она не могла отвести от него глаз, сделать шаг в сторону и уйти.
— Кто додумался привести тебя в монастырь? — продолжал смеяться цыган, — Это то же самое, что оставить тлеющую головню на сеновале. Или твою красоту, твою горячую кровь надеются спрятать за его стенами? Ты водишься с деревенскими и думаешь, что тебя можно принять за одну из них? Только слепой не отличит алмаз от морской гальки.
Его слова падали, словно капли воды на сухую, растрескавшуюся землю и мгновенно впитывались. Впервые Регине говорили о том, что она Женщина. Впервые её красота вызывала восхищение, а не вменялась в вину. Она слушала его и, затаив дыхание, пока не почувствовала, как грубая, горячая ладонь крепко обхватила её запястье. Цыган медленно, осторожно увлекал её в сторону своей повозки. Видимо, ему не впервой было похищать заворожённую, загипнотизированную жертву.
Но на Регину его древние чары не подействовали. Она резко выдернула свою руку из его мёртвой хватки его пальцев и с силой оттолкнула его от себя:
— Как ты смеешь прикасаться ко мне своими грязными руками?! Если я не гожусь для монастырской жизни, это ещё не значит, что я последую за сборищем воров и шарлатанок.
Чёрные глаза Рамиреса злобно блеснули, но он ничего не успел возразить Регине: между ними встала старая цыганка. Она появилась так неожиданно, словно из-под земли выросла, возникла из пустоты.
Регина отшатнулась назад и, наверное, пустилась бы наутёк, но внешность старой ведьмы была настолько колоритной, что любопытство пересилило страх. Седые, спутанные космы прикрывали разноцветные лохмотья, когда-то бывшие ярким, роскошным нарядом. Сверкающие мониста и крупные бусы со всевозможными амулетами болтались на иссохшей груди. Из-под кустистых сросшихся бровей пылали неожиданно молодые тёмные глаза. Мудрые, всё понимающие и — чуточку лукавые.
