Заговор Елизаветы против её сестры Марии Тюдор

— Браво! — воскликнула Мария, а сокольничий уже бежал, чтобы забрать пойманную дичь.

...Охота продолжалась так же удачно, как началась: было добыто еще три зайца и девять уток. Один сокол, из недавно обученных, улетел в берёзовую рощу, и пришлось его отлавливать, — но это не испортило общего впечатления. К концу дня разгорячившиеся и довольные охотники вернулись в свой лагерь, не переставая рассказывать о своих удачах.

В лагере для охотников был приготовлен обильный обед и театрализованное представление. Этот обычай установился во времена короля Генриха, и хотя Мария отменила многие новшества своего отца, праздничный пир на охоте остался неизменным.

Королева уселась во главе стола. От внимания придворных не ускользнуло, что она вдруг помрачнела и её лицо приняло угрюмое выражение. О причинах было нетрудно догадаться: придворные расселись за столом парами, но её величество сидела одна, возле кресла королевы не было второго кресла.

Сэр Стивен, канцлер её величества, немедленно поднялся со своего места.

— Милые дамы! Почтенные джентльмены! — сказал он, поднимая чашу с вином. — Разрешите мне провозгласить тост за нашу хозяйку и нашу госпожу. Её величество королева Мария не просто правительница Англии — она первая леди страны. Да не будут на меня в обиде наши очаровательные дамы, но королева — лучшая женщина Британии, а мы видели немало хороших женщин! Я не стану говорить обо всех достоинствах её величества, это было бы неучтиво и непочтительно, — кто мы такие, чтобы обсуждать монаршую особу, — но я не могу умолчать о необыкновенной способности нашей королевы быть радушной хозяйкой. Без вас, ваше величество, даже солнечный день кажется унылым, скука подкрадывается, как ночной туман, а праздник превращается в тягостные будни. Поверьте, мы здесь не только потому, что нас к этому обязывает этикет, — мы любим свою королеву и счастливы, когда можем участвовать в её невинных забавах. За её величество королеву, за первую леди Англии!

— За её величество! — подхватили придворные, вставая. — За королеву Марию! Боже, храни её и пошли ей долгие года жизни!

Мария улыбнулась и пригубила вино из своей чаши.

— Ваше величество, — продолжал сэр Стивен, сделав знак виночерпию, чтобы тот снова наполнил кубки, — не сочтите меня горьким пьяницей, но я хочу сразу же предложить второй тост. О, нет, не подумайте, что я примусь славословить ваше правление, — зачем хвалить то, что само хвалит себя? Я хочу выпить за богиню охоты Диану, — и эта богиня вы, ваше величество! Лишь теперь я понимаю, как правы были древние римляне, когда они избрали царицей охоты женщину, а не мужчину. Изящество пленительной красоты придает особое очарование этой потехе. Я видал немало славных охот, но они ничто по сравнению с вашими выездами. Я не понимаю, почему здесь нет живописца, который изобразил бы нашу королеву вот такой, какая она сейчас, в охотничьем платье, исполнённую невыразимой прелести, грациозную и одновременно величественную...

— Милорд, вы несколько вышли за рамки приличия, — заметила Мария, слегка покраснев.

— Ничуть, ваше величество, ничуть, — возразил сэр Стивен. — Или, может быть, самую малость. Все присутствующие согласятся со мной. За богиню охоты, за нашу английскую Диану, за королеву Марию!

— Да, так! — закричали придворные. — За английскую Диану, за королеву Марию!

— И третий тост я хочу произнести, — сказал сэр Стивен, — рискуя окончательно уронить себя в ваших глазах... Я хотел бы выпить за женщину, которую Господь наградил удивительным свойством. Есть свечи, которые ярко горят, но быстро гаснут, особенно если на них подует ветер, — но есть свечи, которые на ветру горят ещё ярче и не гаснут. Мы знали много блистательных женщин, однако сияние их было недолговечным; но как бы ни свирепствовал злой ветер, ваше сияние от этого становится только ярче, ваше величество!

— Милорд! — воскликнула Мария, едва удерживаясь от слёз.

— Выпьем же за светоч, что озаряет всех нас — за нашу королеву! — закончил сэр Стивен.

— За нашу королеву! — вскричали придворные в неподдельном восторге.

* * *

После тостов сэра Стивена обед пошёл гораздо веселее. Мрачные мысли покинули королеву, она с удовольствием поела и выпила вина, впрочем, не позволяя себе лишнего.

По окончании обеда должно было состояться представление пьесы "Артемида, Актеон и Каллисто", — но то ли из-за ландшафта местности, то ли по недосмотру церемониймейстера площадка для игры актеров оказалась позади лагеря, так что королеве и придворным пришлось встать из-за стола, пройти туда и рассесться заново. Тут рядом с креслом королевы очутился табурет, а на нём уселся до крайности сконфуженный молодой человек.

Придворные зашептались — этим молодым человеком был Роберт Дадли, юноша из знатной, но опальной семьи. Предкам сэра Роберта страшно не везло: его дед занимал министерский пост, но был казнен королём Генрихом за казнокрадство: отец занимал пост канцлера при молодом короле Эдуарде, сыне Генриха, и были казнён уже королевой Марией за попытку возвести на престол юную Джейн Грей, свою невестку, жену своего старшего сына Гилфорда. Каким-то чудом сэр Роберт избежал наказания после гибели отца и брата, однако он не мог не то что появиться при дворе королевы Марии, но даже жить в столице, — и вдруг он здесь, да ещё уселся возле её величества! Это был скандал.

Церемониймейстер, бледный от ужаса, подскочил к сэру Роберту и просипел:

— Откуда вы появились, сэр? Как вы посмели?!.. Немедленно отойдите от её величества!

— Мой дорогой церемониймейстер, я считаю, что на охоте, так же как в походе, некоторыми правилами этикета всё же можно пренебречь, — вмешался сэр Стивен. — Пусть молодой человек присядет возле её величества; мы не будем записывать этот случай в протокол, и таким образом право сидеть возле королевы не закрепится за этим юношей и, тем более, не закрепится за его потомками. Ваше величество, — шепнул он королеве, — это тот самый сэр Роберт, за которого я осмелился хлопотать перед вами. Ручаюсь, что он не знал о преступных замыслах своего отца и искренне предан вам. Пора бы его простить, если на то будет ваша воля, — и вы приобретёте себе верного слугу. Знаком прощения будет его присутствие здесь, рядом с вами, если вы это позволите.

— Да, я помню о вашей просьбе, — ответила Мария, неожиданно смутившись. — Что же, мы его прощаем. Пусть себе сидит... Мы не против...

— О, благодарю, ваша милость безгранична, — сказал сэр Стивен, низко-низко кланяясь королеве. — Поблагодарите же её величество, сэр! — подтолкнул он локтём молодого человека.

— Ваше величество, — прошипел потерявший от волнения голос сэр Роберт, — я хотел бы... Если бы это было... Оно было бы так... Но лучше всего, если оно будет так!.. — он отчаянно махнул рукой и замолчал.

— Сэр Роберт настолько потрясён великодушием её величества, что проглотил язык! -весело произнёс сэр Стивен. Придворные засмеялись, а он шепнул королеве: — Однако во всех других отношениях это прекрасный и порядочный юноша: надеюсь, ваше величество проявит о нём заботу, — по-христиански, как сестра о брате.

Мария, избегая смотреть на сэра Роберта, кивнула, а сэр Стивен повернулся к церемониймейстеру:

— Передайте актёрам, пусть начинают. Её величество ждёт.

Раздался низкий звук трубы, а потом громко ударили литавры.

— Трагедия! — громовым голосом возвестил актёр с густо намазанным белилами лицом, в чёрной одежде и чёрном плаще. — Греческая богиня Артемида на ваших глазах жестоко покарает молодого охотника Актеона и нимфу Каллисто.... Ваше величество, всемилостивейшая королева, милостивые государыни и государи, позвольте рассказать вам сюжет нашей короткой пьесы, дабы вам легче было её смотреть! В первой части пьесы дочь великого Зевса, богиня охоты Артемида будет купаться со своими нимфами в лесном ручье, когда сюда случайно забредёт охотившийся в этих краях юноша Актеон. Вместо того чтобы тут же уйти, Актеон станет подглядывать за купанием богини до тех пор, пока не будет замечен Артемидой. В гневе она превратит его в оленя и он будет растерзан своими собственными собаками.

Во второй части пьесы Артемида никак не может забыть красоту юноши, отчего впадает в печаль; богиня будет искать утешения у своей лучшей подруги, нимфы Каллисто. Нежные отношения, которые между ними возникнут, Артемида потребует скрепить обетом девственности от Каллисто. Нимфа поклянётся ей в этом, но Зевс, привлечённый прелестями Каллисто, захочет похитить её девственность. Он придумает коварный план: воспользовавшись отсутствием Артемиды, Зевс примет её облик и приступит к Каллисто с ласками. Ни о чём не подозревающая нимфа ответит ему на них и слишком поздно обнаружит обман... О, почтенные зрители, вы сами увидите, сколь велики будут обида и ярость Артемиды, когда она узнает, что Каллисто больше не девственница! Артемида превратит Каллисто в медведицу и наведёт на неё охотников. Но Зевс успеет перенести медведицу на небо, где она сделается созвездием... Смотрите, смотрите, смотрите! "Артемида, Актеон и Каллисто"! Греческая трагедия.

Он поклонился публике и ушёл в балаганчик около сценической площадки. Литавры грохнули так, что переполошили ворон и галок в роще, труба рявкнула, не уступая литаврам в громкости, — и затем они стихли, уступив место вступившим в дело лютне и флейте.

Из балаганчика вышли актёры, представляющие нимф, и актёр, представлявший Артемиду. Все они были одеты в очень яркие, пёстрые широкие платья; на голове у Артемиды был тёмный парик, на голове у нимф — рыжие. С хохотом и тонким визгом Артемида с нимфами бросилась в длинное развевающееся, прозрачное покрывало, изображающее ручей. С игривым смехом они сбросили с себя платья и остались в чём-то вроде трико телесного цвета. Купание началось.

Из балаганчика вышел актер, играющий роль Актеона. Это был хорошо известный лондонским зрителям Джероним — артист далеко не молодой, но по-прежнему изображающий молодых людей; впрочем, дамы утверждали, что ему никак нельзя было дать его лета.

Появление Джеронима было встречено аплодисментами; он с достоинством принял их, переждал, пока они закончатся, а после стал исполнять свою роль. Прежде всего, он беспечной походкой прошёлся по площадке, прикладывая руку к глазам и всматриваясь в даль, как бы выискивая добычу; из балаганчика в то же время раздавался очень натуральный лай собак. Затем Актеон услышал какие-то звуки, — это было видно по тому, что он вытянул шею и застыл. Недоумённо пожав плечами, он крадущимися шагами подошёл к развивающемуся покрывалу и вдруг охнул и закрылся руками, словно ослеплённый. Потом медленно опустил руки, ещё больше вытянул шею и принялся рассматривать купание богини, причмокивая губами и издавая восторженные звуки.

Это не укрылось от внимания Артемиды. Она осторожно выглянула из-за покрывала и сразу же заметила Актеона. Накинув платье, она встала перед ним и грозно закричала:

Как ты посмел, ничтожный смертный,

Смотреть на наготу мою?!

Ты к нам подкрался незаметный;

Тебя раздавим, как змею!

Актеон понурился и глухо пробормотал:

Не в силах был я оторваться

От вида высшей красоты.

Краса дана, чтоб любоваться,

Зачем меня ругаешь ты?

Артемида стукнула ногой об землю и закричала ещё громче:

Ты смеешь возражать богине,

Ты не признал свою вину?!

Погибнешь ты за это ныне,

Тебя я страшно накажу!

Актеон пытался сказать ещё что-то, но непреклонная Артемида хлопнула в ладоши, и в тот же миг на несчастного набросили волшебное покрывало. Затем нимфы поколдовали немного, — и из покрывала появился уже не Актеон, а олень, что было понятно по рогам на его голове. "Ату его, ату!" — вскричала Артемида; олень бросился бежать и скрылся за балаганчиком. Оттуда послышалось жуткое собачье рычание, вой раненного животного и, наконец, звуки, похожие на те, которые издает собака, гложущая кость. "Всё кончено!" — провозгласила Артемида.

Зрители захлопали и закричали "Браво!".

* * *

...Между первой и второй частью пьесы был устроен небольшой перерыв. Слуги принесли тёплое вино для спасения от вечерней сырости, и среди придворных завязались непринуждённые разговоры.

Королева искоса поглядывала на сэра Роберта Дадли, но он сидел, как статуя святого Адальберта Эдмондского, известного при жизни своей величавой неподвижностью и нелюбовью к высказанным словам, отчего и на скульптурных изображениях его показывали с застывшим лицом и со сжатыми губами.

— Милорд, — проговорила Мария и запнулась. — Милорд, — повторила она, — вам, должно быть, не понравилась пьеса. Вы не хлопали вместе со всеми.

— Мне понравилось, — поспешно ответил сэр Роберт, испугавшись, что он допустил бестактность, — я не хлопал, потому что не знал, имею ли на это право.

— Я тоже не знаю, что предписывает на сей счёт этикет, но сэр Стивен сказал, что этикетом на охоте можно пренебречь.

— Я запомню это, ваше величество.

— Так вам понравилась пьеса?

— Да, ваше величество. Она производит хорошее впечатление, — то есть я хотел отметить, что она неплохая: есть понятный сюжет, и актёры стараются... Впрочем, я давно не был в театре, слабо разбираюсь в искусстве, и потому мои суждения... Они далеки от... — смешался сэр Роберт.

— Актёры стараются, но пьеса чересчур вольная, и не соответствует христианской морали, — сказала Мария. — Но сейчас такие произведения в моде — даже при дворе его католического величества короля испанского ставятся подобные пьесы. Вся Европа упивается античностью и восторгается языческими преданиями. Даже Иисус, апостолы и святые пишутся художниками на манер языческих героев, в греческих или римских одеяниях, а то и вовсе без одежды. Этот обычай настолько распространился, что святейшие папы следует ему: дворцы и церкви Ватикана покрылись росписями, вызывающими смущение. Поощряются писатели и сочинители пьес, которые будто стараются превзойти один другого в неприличии. Если святейшие папы допускают такое, то как я могу запретить? Было бы греховно пытаться превзойти Рим в святости, — Мария беспомощно развела руками.

— Где вы жили в последние годы? — спросила затем она.

— В поместье моих престарелых родственников. После того как... Когда поместья моего отца были конфискованы, мне больше негде было жить, — сэр Роберт снова испугался, что сказал лишнее.

— Государство нуждается в защите, — заученно проговорила Мария. — Но вы не должны себя винить за преступление вашего отца и брата. Сэр Стивен сообщил нам, что вы преданны нашему престолу.

— Так оно и есть, ваше величество, уверяю вас! — воскликнул сэр Роберт чересчур громко.

— Тише, милорд, нас слушают, — королева оглянулась на придворных. — Значит, вы жили совсем один, без товарищей и без обычных для вашего возраста развлечений?

— Да, ваше величество.

— Печально. Вы так молоды, — сколько вам лет?

— Скоро будет двадцать.

— Когда мне было двадцать и немножко больше, я тоже была одна, — вздохнула Мария. — После развода с моей матерью король Генрих женился ещё пять раз, и мои мачехи не были добры со мной. Особенно леди Болейн — она терпеть меня не могла.