| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Из-за развороченных артиллерийских позиций на открытое пространство выкатилась угловатая гусеничная машина с характерным стволом-окурком. Ешкин кот, артштурм! Метров шестьсот, не больше. Понятно теперь, зачем Макарыч танцевать начал. Черт, мотает-то как, а еще ведь затвор отвалить, гильзу скинуть. Подкалиберный? А хрен на нэ. Пуляй чем угодно — урод хоть и не новый, а в лоб не возьмешь даже в упор.
Удар по корпусу заставил сержанта боднуть головой башенный погон. Фу-у, обошлось вроде. Маневры мехвода пошли на пользу — болванка прошла вскользь по корме. Ну, если этот гад каток-запаску сорвал или, того хуже, лампу паяльную...да я ему за такое...да я... Так, зажигалка, выстрел. Есть. Пробить — конечно, не пробил, но напугал точно, вон как он заерзал с перепугу-то. Прицел фрицу сбили — это хорошо, а теперь чего делать? Как это чего, тикать конечно, со всех ног. Позиция раскрыта — уроют в момент. Но и немцам не повезло, их батарею теперь только слепой не разглядит. А кто их теперь добьет, танкисты или летчики, нам уже без разницы — дело сделано. И Макарыч — молодец, снаряды считал, как договаривались. Едва пятый улетел, так сразу по газам дал и через кусты к оврагу... Ну, спаси, господи, души наши грешные... Только бы ходовая не накрылась. — -
— Ты что, приказ командира не слышал? Он же здесь сказал оставаться.
— Гриш, ну чего мы тут маячить будем, как эти... дубы, то есть, тьфу, сосны одинокие на севере диком?
— Хм, вообще-то... да. Надо бы схорониться где-нить, — Синицын почесал затылок, оглядываясь по сторонам. — Во, глянь. Пеньки старые. Никто нас там искать не допетрит. А место точно хорошее — и до оврага близко, и склон весь туточки как на ладони... Ну, пошто задумался? Не нравится что ли?
— Да не, нравится. Просто думаю, а вдруг и командир нас не заметит. Тогда что?
— Как что, похвалит нас за укрывку хорошую. Мы ж ему навстречу выскочим. Хотя... а и верноть, он сгоряча-то пальнет в нас... из пушки. Во смеху будет, — и, заметив растерянность на лице Кацнельсона, Гриша заржал. — Да шучу, шучу я.
— Шуточки у тебя однако...
Место возле пеньков действительно оказалось хорошим. Кто-то когда-то рубил здесь лес и утащил с собой все лесины вместе с сучьями и случайным хворостом. Но потом, видно, не успокоился, пытаясь еще и пни корчевать. Правда, возможно, что выверты эти образовались естественным путем — после оползня — недаром ведь здесь совсем рядом овраг начинается. Тем не менее, получилось то, что получилось, и результат нашим героям был только на руку. Естественные окопы за естественным бруствером — ну что может быть лучше?
Устроившись в соседних "пеньковых" ячейках, бойцы приступили к тому, что в различных наставлениях и уставах называют "наблюдением за наиболее вероятными направлениями движения противника", то бишь, за кустами и подлеском...
Немцы выскочили из рощи настолько неожиданно, что Марик чуть не заорал с перепугу. Но Синицын вовремя зашипел на него и махнул рукой, заставляя вжаться в теплую землю. Немцев было шестеро. Трое тащили детали от миномета, еще двое — лотки с боеприпасом, а последний, видимо, унтер или корректировщик, быстро взбежал на пригорок и принялся что-то высматривать в бинокль сквозь дым, поднимающийся с другой стороны холмов. Скорее всего, немецкие командиры все же решили как-то прикрыть северное направление, не предполагая, правда, возможность прохода через распадок танков, иначе одним минометом они бы не ограничились. А для пехоты этого вполне хватало — склон просматривался хорошо, деревьев не было, и с закрытой позиции путь между холмами легко накрывался минометным огнем.
Кацнельсон с Синицыным продолжали наблюдать за врагом, лихорадочно пытаясь сообразить, что же имел в виду командир, когда приказывал "шугануть тех, кто из рощи полезет", и попадают ли обнаглевшие фрицы под определение этих самых "полезших". Немцы в это время споро собрали нехитрую конструкцию из ствола, плиты и сошек-"двуног" и начали деловито обустраивать позицию метрах в сорока от притаившихся красноармейцев, раскладывая вокруг лотки и обваловывая их песком и галькой. Подошедший унтер пролаял какую-то команду и приступил к осмотру окрестностей.
— Эх, гранату бы сюда, — прошептал Гриша.
Кацнельсон в ответ ухмыльнулся, порылся в подсумке и показал Синицыну ребристое яйцо Ф1. Получив искреннее удовольствие от созерцания округлившихся глаз своего временного командира, Марик пояснил шепотом:
— Это я когда автомат в танке брал, так заодно гранату прихватил. На всякий случай.
— Дай мне, я их щас...
— Не, лучше я сам — у меня в институте разряд был.
Отложив автомат, Кацнельсон сорвал кольцо, широко размахнулся и метнул "лимонку" в сторону минометчиков. Граната легла хорошо, не долетев каких-то пару метров до немецких солдат. Сразу после взрыва-хлопка Синицын вскинул ППШ и пустил несколько коротких очередей по тем фрицам, которые еще подавали признаки жизни. Кацнельсон же выскочил из окопчика и, широко раскрыв рот в безмолвном крике, принялся вовсю поливать свинцом минометную позицию.
— Да хватит уже, а то диск перекосит, — остановил Григорий увлекшегося Марика.
— А? Что? — не понял Кацнельсон, но стрельбу, тем не менее, прекратил.
— Ловко, говорю, ты их. Пошли посмотрим, чего там у фрицев этих было-то.
— А чего там смотреть, — поморщился Марик, глянув в сторону трупов. — Миномет образца 34 года, 81 миллиметр, мины в лотках, по три штуки. Пара карабинов. "Колотушки" еще вон там валяются.
— Да-а? Откуда знаешь-то? — удивился Синицын.
— Так мы в институте не только балки с защемленным концом проходили. У нас и взрывное дело было, и про вооружение, что у немцев есть, рассказывали.
— А-а, понятно. А вот скажи, сможем мы мины эти как-нибудь чебурахнуть, чтобы вход в овраг завалить? — поинтересовался Григорий у загордившегося было Кацнельсона.
— Ну-у, наверное, да. Из колец зарядных пороховую дорожку сделаем, подожжем и спрячемся где-нибудь. Хотя...гранатой надежнее, — и Марик указал на "колотушки".
Бойцы подхватили несколько лотков с минами и потащили их в овраг. Устроив лотки под обрывистым склоном, Кацнельсон долго искал предохранители на минных взрывателях. Не нашедши их, он сплюнул, пробормотав с досадой "Неправильные это какие-то мины", и занял позицию в траве у входа в лощину, рядом с залегшим там же Синицыным. Со стороны рощи раздавались звуки снарядных разрывов и пулеметных очередей, так что танк Винарского, по всей видимости, должен был появиться в самое ближайшее время.
Семидесятка остановилась перед оврагом через минуту и двадцать четыре секунды. Глина на гусеницах, грязь на броне, пороховая гарь и темный шрам от снаряда по левому борту говорили о том, что машина под номером "236" побывала явно не на параде. Высунувшийся из башни сержант окинул взглядом встречающих его бойцов и невозмутимо поинтересовался:
— Это не вы там намусорили?
Красноармецы пожали плечами и виновато потупились.
— Н-да, на пять минут вас одних оставить нельзя. Ладно, прибираться заставлять не буду. Запрыгивайте.
— Товарищ сержант, — набравшись наглости, обратился к командиру Кацнельсон. — Вы только вон там у поворота притормозите на пару секунд. Дело тут нам одно доделать надо.
Винарский удивленно поднял бровь:
— Ну ты, братец, нахал... Ладно, подгужбаним тебя. Только по-быстрому.
Когда танк остановился возле упомянутого поворота, оба бойца спрыгнули с брони и спрятались за правую гусеницу. Затем Марик дернул запальный шнур и с завидной точностью зашвырнул "колотушку" в скопище минных лотков. Глухой взрыв нескольких килограмм тротила обрушил часть обрывистого восточного склона, наглухо закупорив относительно пологий вход в овраг с северной стороны. Вылезший наружу сержант сердито отчитал авантюристов в х/б:
— Вы что, с ума посходили? Вас же, идиотов, обратной волной или рикошетом снести могло. А ну-ка быстро в танк, и чтоб без приказа никуда, взрывники хреновы.
— Так мы же как лучше хотели, — оправдывались красноармейцы, но Винарский был непреклонен:
— Хотели бы как лучше, доложились бы. Я б тогда по этим ящикам из пушки шарахнул и всего делов. Короче, как вернемся из боя, вы мне всю машину до зеркального блеска отдраивать будете...Все. Поехали, Макарыч.
Бойцы забрались внутрь, танк дернулся и медленно пополз по покрытому травой дну лощины в направлении на юг. Через триста метров овраг сузился, и растительность на склонах почти сомкнулась, образуя по ходу движения что-то вроде сухой желто-зеленой завесы. Проскочив узкий участок, идущий с небольшим подъемом, семидесятка выпрыгнула наверх на узкую дорогу, пересекающую овраг почти под прямым углом.
— Ох, ё! — изумился сержант и тут же, опомнившись, с силой вдавил в пол педаль-гашетку. Курсовой пулемет задергался, сплевывая стреляные гильзы на дно боевого отделения.
— Дави, Макарыч, дави гада!
Мехвод не оплошал — Т-70, по-медвежьи взревев, грациозно заполз на крышу немецкой штабной машины... — -
Ганса Лямке семьдесят с лишним лет мучили ночные кошмары. Долгие беседы с психологами, обследования у врачей и лечение дорогими транквилизаторами — ничто не могло помочь его давней проблеме. По нескольку раз в месяц в момент, когда он закрывал глаза, положив голову на подушку, один и тот же сон возвращал изрядно одряхлевшего пенсионера из Нюрнберга в ужасный день 18 сентября 1942 года.
...На восточный фронт девятнадцатилетнего Ганса призвали в мае. Его папаша, партийный функционер среднего разлива Отто Лямке, пристроил своего отпрыска в части снабжения 76-й пехотной дивизии. Служба шофером и ординарцем при майоре-интенданте Вилли Крюгере оказалась настоящей синекурой. Поездки по уже очищенной от русских варваров территории хоть и были несколько утомительными, но зато приносили многочисленные приятные бонусы. Халявная обжираловка в деревнях, где еще сохранились остатки населения, и барахло местных жителей, подчистую выгребаемое из опустевших домов бравыми немецкими гренадерами, были сущей мелочью по сравнении с тем, что доставалось пронырливому шоферу от разнообразных гешефтов господина Крюгера.
Герр майор обладал просто фантастическим умением проводить сомнительные, но при этом весьма прибыльные коммерческие операции. Прибывающие из фатерлянда продовольствие и медикаменты он довольно ловко заменял реквизированным местным продуктом, списывая пропавшее на происки партизан и нерасторопность сторонних логистических служб. Высвободившиеся излишки отправлялись обратно в Германию, где они выгодно реализовывались с помощью старшего Лямке. Ганс же по мере сил помогал майору подчищать хвосты и одновременно служил доверенным лицом своего папаши при господине Крюгере. Короче говоря, все были довольны. Солдаты вермахта уверенно шагали на восток, а кошельки майора и обоих Лямке так же уверенно наполнялись хрустящими купюрами. Правда, иногда приходилось выезжать на передовую, а там иногда стреляли и даже могли убить, но подобные выезды случались нечасто и потому Ганс воспринимал их как неизбежные трудности военного времени. Один раз машина интенданта попала под обстрел, и молодой шофер даже умудрился обжечь руку о застрявший в заднем крыле осколок от русского снаряда. Но и этот факт пошел только на пользу. Майор расписал все случившееся чуть ли не как встречный бой с превосходящими силами противника и получил в итоге железный крест за личную храбрость, а Ганс — заботами своего начальника — нашивку за ранение и чин ефрейтора.
Но в тот день 18 сентября все пошло наперекосяк. Ранним утром русские предприняли мощное наступление на позиции дивизии, и всех свободных офицеров-снабженцев пинками погнали в передовые части на предмет помощи в обеспечении сражающихся войск столь быстро расходуемыми боеприпасами. Господин Крюгер также попал под раздачу и только и смог, что выбить себе сопровождение из двух вооруженных пулеметами мотоциклов.
Артиллеристы, к которым отправили майора, располагались на восточной окраине небольшой рощи, однако до нее Опель интенданта так и не добрался. Подъехавшую со стороны оврага к западной опушке машину остановил какой-то унтер-офицер, объяснив остановку тем, что на позиции батареи прорвался русский танк и господину майору придется немного обождать, пока доблестные солдаты фюрера не покончат с этой нахальной жестянкой. Герр Крюгер выбрался из авто и принялся отчитывать смущенного унтера, мешающего героическому снабженцу исполнять свой воинский долг. А Ганс, обрадовавшийся нежданной заминке, ухватил несколько кусков пипифакса и, выскочив из машины, бросился к ближайшим кустам. Нынешним утром он обожрался притыренной с офицерской кухни капустой, и теперь беднягу мучили острые позывы кишечника, никак не желающего проникнуться сложностью положения немецкого ефрейтора.
Неожиданная остановка помогла облегчить страдания шофера — застыв в позе орла посреди чахлой растительности, несгибаемый солдат победоносного войска смог наконец-то доставить маленькую житейскую радость своему драгоценному организму. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что радость эта оказалась не такой уж и маленькой. Покончив с важным делом, Ганс уже собрался было натянуть штаны, но в этот момент случилось страшное.
Прямо из оврага с жутким ревом на дорогу выползло краснозвездное бронированное чудовище. Несколькими очередями перечеркнув фигурки оторопевших солдат во главе с майором, грозная машина разметала мотоциклы сопровождения и подмяла под себя интендантский Опель. Провернувшись гусеницами по превращенному в блин автомобилю, страшный русский танк сполз на землю и с грохотом и лязгом двинулся прямо на несчастного Лямке. Почти обезумевший ефрейтор попытался броситься наутек, но поскользнулся на собственных испражнениях и грянулся наземь, выпятив тощую оголенную задницу в сторону бронированного лба наползающего чудовища. Бешено бьющееся сердце немецкого шофера уже готово было разорваться от ужаса, однако конец так и не наступил. Вражеские танкисты то ли не заметили упавшего, то ли не посчитали его достойной целью. Гусеница чужого танка прошелестела в считанных сантиметрах от вжавшегося в землю ефрейтора, и видение костлявой старухи с занесенной над Гансом косой исчезло вместе со стальным русским чудищем в странном тумане, клубящемся на дне оврага.
Плачущего и что-то бессвязно бормочущего шофера через полчаса подобрали подоспевшие артиллеристы. Последующие три недели Ганс Лямке провалялся в госпитале с диагнозом "глубокое нервное истощение", и когда уставшие от постоянно гадящего под себя больного врачи уже собирались отправить его обратно в войска, ефрейтору вновь повезло. Папа Отто, узнав о случившемся с сыном несчастье, напряг все имеющиеся у него связи и устроил перевод своего единственного наследника на Запад.
На французской земле Ганс пересидел всю оставшуюся часть войны. Должность штабного писаря была относительно спокойной, но непрекращающиеся ночные кошмары регулярно заканчивались дефекацией в собственную постель, и потому совершенно естественно, что коллеги ефрейтора моментально присвоили ему почетное прозвище "засранец". Подмоченную репутацию бедолаги не смогли спасти даже нашивки за ранения и крест, выхлопотанный для Ганса озабоченным папашей. Однако нет худа без добра. Американцы, к которым по окончании войны попал незадачливый Лямке-младший, настолько впечатлились его уникальными способностями портить окружающую среду, что попросту выгнали ефрейтора из лагеря уже на седьмой день его пребывания среди военнопленных.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
