Сон Ляхова

Слухи, подобно крови, в холода циркулировали медленнее. О новой власти доносилось противоречивое. Рассказывали про фермы то ли в Калужской, то ли в Брянской области, где горожане-беженцы выживают впроголодь. Рассказывали про деревни, где в каждом доме ютилось по четыре семьи. Рассказывали про забитые трупами рвы на окраинах городов, и публичные казни.

Смерть банкира, его жены и детей подтверждала худшую часть слухов. Но теперь дети самого Ляхова умирали от голода в ледяных стенах некогда шикарного дома, и Ляхов был готов на всё.

...В оскалившемся стеклянными клыками окне мелькнула тень, а в следующее мгновение на пороге оказался плечистый паренёк, казавшийся очень смуглым из-за белого маскхалата. Паренёк злобно-настороженно зыркнул по стенам и скрючившейся в углу фигуре, а потом беззвучно канул в морозный воздух снаружи. Ляхов даже не успел испугаться.

Тут до слуха Ляхова наконец-то дошёл шум моторов, и только тогда он испугался. Сразу за всё — что не обратил внимания раньше, что ослабел до потери внимания, что мог вообще пропустить патруль. Ляхов на дрожащих ногах вышел наружу и присел возле дверного проёма. На зимней дороге, нарушая опостылевшую Ляхову белизну, стояло три машины, головной в ней был чадящий военный грузовик, ещё один — замыкающим. Между темно-зелеными близнецами расположился тентованный грузовик поменьше.

Людей на дороге было немного, хотя кое-кто вышел поразмяться и обозреть окрестности. В кузове головной машины сидели то ли трое, то ли четверо бойцов, глянувших на Ляхова с коротким вялым любопытством. От колонны вперёд шли два сапёра с миноискателями, похожими на ручные газонокосилки, странные зимой. Рядом с сапёрами важно ступала худая овчарка. Они как раз пересекали следы Ляхова, оставленные им на снежной целине.

"Обычные ребята, сколько им? Шесть-семь было, когда мой Серёжа родился", — подумал Ляхов. Несмело улыбаясь, он двинулся к сапёрам. — "В ногах буду валяться, но выпрошу хлеба, вымолю".

Чёрная в подпалинах овчарка присела и ощерилась, блеснули длинные клыки цвета снега. Мрачная черноволосая девушка в смешном кепи, чем-то похожая на свою питомицу, подняла свободной рукой маленький чёрный пистолет-пулемёт с коротким рожком и неразборчиво выкрикнула предостережение. Ляхов стал выкрикивать просительную невнятицу, продолжая идти, но звонкий выстрел, выбивший лохмотья белой штукатурки за спиной, заставила его остановиться и замереть, холодея от ужаса — Ляхов с непонятным удивлением осознал, что боится не за себя, а за тех, кто его ждал. Самым пугающим было, что Ляхов не знал, что теперь делать.

Он, наверное, так и простоял бы, пропуская колонну. Почему они решили, что здесь могут быть мины, равнодушно думал Ляхов о неважном. Спросили бы его, он сказал бы — совсем задёшево, за буханку, за полбуханки, за ломоть, чёрствый и крошащийся, за корку, в кровь режущую дёсны и выламывающую шатающиеся зубы...

Дёрнувшись на какой-то выбоине в асфальте — коварной, притворившейся мелкой, укрывшейся снегом и воспользовавшейся неопытностью водителя — головная машина вдруг резко и поразительно беспомощно для своего победительного вида пошла в сторону, сползла с дороги и уткнулась рылом в глубокий кювет. Из кузова с матерками посыпались бойцы, колонна встала. Из следующего грузовика послышался сдвоенный скрипучий удар подошв о заснеженную землю, потом оттуда вальяжно, по-барски вышел стройный человек в подогнанном зимнем камуфляже и залихватски заломленном чёрном берете. Человек вразвалочку подошёл к созерцающим аварию бойцам и театрально, вчетвертьсилы ткнул кулаком в грудь чумазого механика-водителя с растерянным лицом, только что выбравшегося на волю.

— Мазута, — ласково сообщил человек в берете механику. — Сейчас из-за тебя опять полчаса стоять будем.

Потом его взор упал на Ляхова. Точно так же, рисуясь, человек подошёл к замершему Ляхову и, закрыв спиной свежие выбоины от пуль, светским тоном поинтересовался, не по-русски выговаривая шипящие:

— Милостивый государь, благоволите пояснить, будут ли Ваши друзья сегодня чинить нам препоны? Ждать ли нам гранаты в бочину или всё же не ждать? Я жду ответа... милостивый государь.

Чувствовалось, что "Ваши" он произнёс с большой буквы.

Ляхов, ошарашенный забытым и похожим на уважительное обращением, дружелюбным тоном, не осознавая полностью значения слов, просто услышав человеческую речь из уст небожителя, как стоял, повалился в ноги и, целуя корку льда, намёрзшую на берцы у самых подошв, закричал. Вернее, ему казалось, что он кричит — на деле его растрескавшиеся губы извергали сбивчивый шёпот:

— Господин... товарищ... господин... помогите, там дети мои, деточки..... умирают, господин... товарищ... — и Ляхов забормотал что-то еще более невразумительное, жалостливое, восходящее к тёмным временам обезьяних стай.

Брюнет осклабился, на его лице сложилась гримаса презрения и ехидства, за которыми могло крыться сочувствие. Могло и не крыться.

— Конечно, мы поможем Вам, милостивый государь, непременно поможем.

— Правда? — удивлённо прошептал Ляхов в снег.

— Разумеется, — глядя сверху вниз на Ляхова ясными карими глазами, без тени двусмысленности произнёс боец. — Мы всем помогаем. Вот вы кем до всего этого были?

Ляхов испугался лгать.

— Я... я в Вест-Инвесте... инвестиционная... начальником отдела. Юрист я... юристом... отдел..., — прошамкал он.

— Банкир, значит, олигарх? вест, значит, инвест? юрист-финансист, крыса офисная? — с какой-то окончательной радостью спросил брюнет. — Что ж... Я помогу тебе. Лично и прямо щас помогу... банкир, значит... — Брюнет, жутко улыбнувшись, стал поднимать Ляхова на негнущиеся ноги, одновременно разворачивая его лицом к стене. — Вставай, милостивый государь.

Слово "банкир" отняло у Ляхова всякую волю к сопротивлению, он не находил слов и безвольно обмяк, вывернувшись из сильных рук и студнем оползая по стенке. Взглянув на результаты своих усилий, боец недовольно хмыкнул, и, отойдя на шаг, передернул затвор "калаша".

— Ваха, чёрт нерусский, ты чего собрался делать? — откуда-то из другого мира донесся до Ляхова уверенный и как будто бы знакомый голос.

— Мочить, — коротко, безо всякой рисовки прозвучал ответ.

— Мочить... мочить надо кого прикажут... и когда прикажут... — тут знакомый голос добавил оборот, вызвавший нервный хохоток у свидетелей разговора, возившихся, судя по звукам, с каким-то железом. — За что ты его?

— Понимаешь, он банкир, — резко бросил Ваха с неожиданно прорезавшимся гортанным говором.

— Да какой он банкир, банкиры в Стамбуле жён на панелях пасут, — сказал знакомый голос. Бойцы радостно загоготали.

— А какая, по большому счёту, разница, Вениамин Анатольевич? Какая мне, по большому счёту, разница? — вновь светски, почти без акцента, чуть устало отчеканил Ваха. Ляхову отчего-то показалось, что мочить его прямо сейчас не будут. — Сникерсы на халяву жрал? Жрал...

"Вениамин Анатольевич, Вениамин Анатольевич, Вениамин", — Ляхову казалось, что от этой мысли сейчас зависит всё. — "Знакомый голос... Вениамин..."

Набравшись смелости, Ляхов обернулся — точно, Веня! Он продолжил поворот, упав на колени и во всю мочь заорал — на деле захрипел чуть сильнее шёпота:

— ВЕНЯ!

Подошедший ближе обладатель голоса всмотрелся в опустошённое голодом и морозом темное лицо, заросшее дикой бородой, а всмотревшись, замер.

— Женя? Ляхов? Ну, встреча! — он подошёл и без труда вздёрнул Ляхова на ноги, заключив в медвежьи объятия. — Ты как, друг? Как сам, Татьяна как, дети?

Веня тормошил старого приятеля так, как будто пересеклись они не в поле посреди зимы в окружении суровых вооружённых людей, а где-нибудь в уютной кафешке по дороге с работы в прежние времена.

— Как... — Веня, кажется, только сейчас понял, насколько неуместны — или напротив, насколько уместны его вопросы, и осёкся.

— Татьяна, дети, — бормотал Ляхов, выискивая внутри чудом уцелевшие крупицы уверенности, — там они, в посёлке, голодно нам очень, Веня, голодно совсем...

Вениамина Борисова Ляхов знал издавна, они вместе учились в институте, правда, на разных потоках. В бытность свою юристом Ляхову иногда было неловко вспоминать об этом, потому что он испытывал чувство вины перед Вениамином. На младших курсах Ляхов подрабатывал официантом и не испытывал особо тёплых чувств по поводу резкого изменения уровня жизни своих родителей — типичной офицерской семьи — с распадом Союза. Из-за стеснённости в деньгах и жилье, дополненной отсутствием перспективы, Ляхов ударился в чтение Калашникова, Крупнова, Паршева — авторов, стяжавших себе эпитеты от "пресловутый" до "маргинальный". К этому чтиву Ляхов приохотил и Вениамина. Потом, когда с перспективами всё круто изменилось, а денежные затруднения отошли в прошлое, Ляхов со стыдливой усмешкой вспоминал свои прежние вздохи "и в такой богатой стране..." или "какая была Империя..." Ему теперь было совершенно ясно, что каждый человечек сам кузнечик своего счастья; работай для своего блага, делай карьеру — и все у тебя будет. А Вениамин... Вениамин всё это не бросил, связался с совсем уж отмороженными экстремистами, занимался политикой, мотался по стране, выпускал какую-то дурацкую газету — в общем, занимался ерундой. При редких встречах с ним и в почти столь же редких созвонах, Ляхов, терзаемый угрызениями совести, убеждал приятеля: "Брось это, брось, безнадежно всё это. Фантазии. Утопия. Займись делом, Веня, встраивайся, другой системы тут нет и не будет. Да хоть женись ты наконец..." В ответ на упрёки Вениамина в отсутствии прежнего боевого задора Ляхов только отмахивался и здраво отвечал: "Если начнётся, то начнётся". Разговоры оказались бесполезны для обоих — Вениамин всё глубже погружался в эту пучину, потом и вовсе исчез — то ли воевал где-то, то ли сидел, то ли сперва воевал, потом сидел.

...Вокруг них уже собралось несколько человек — тех, что крепили ржавые тросовые чалки к БТР. Откуда-то в руках Ляхова возникла краюха тёмного хлеба — та самая, вымечтанная — и фляжка с чем-то терпким, неведомого не то забытого вкуса. Ваха поглядывал на свою несостоявшуюся жертву уже без угрозы, на его смуглом лице безжалостное любопытство мешалось с брезгливостью.

— А ты его к стенке хотел, образина. Это ж кореш мой, однокорытник, в институте вместе учились, Женькой звать, — обрадованно объяснял ему Вениамин.

— Юрист он, а не кореш, — пробормотал Ваха.

— Детям, хлеба бы, муки, хоть чего-нибудь, Веня, — стонал Ляхов. — Хлеба, Веня, картошки...

— Соберём-соберём, не волнуйся, — торопливо успокоил его Вениамин. — Правда, ребята?

На этот раз ответом словам Вениамина стало гробовое молчание. Ляхов с возродившейся тревогой смотрел на мрачные лица за спиной друга. Подчинённые Вениамина явно не хотели делиться, тем более с Ляховым.

— Я своё мнение по данному вопросу выразил, Вениамин Анатольевич. — Ваха говорил веско, без обиды или сомнения в голосе. — Он своё уже схавал. Даже больше, чем надо, схавал.

Подкатил второй грузовик, который, очевидно, намеревались использовать как тягач, с него спрыгнул высокий молодой парень, затянутый под тонким бронежилетом в танкач с непонятными Ляхову знаками различия. Парень подошёл, обменялся несколькими фразами с собравшимися, фразы прошли мимо слуха Ляхова. Прозвучало слово "разойдитесь", воспринятое как приказ.

Обратившись к Борисову, парень произнёс:

— Вениамин Анатольевич, я вас знаю давно. Многие здесь вам обязаны, в том числе жизнью. Однако в данном вопросе я просто вынужден поддержать мнение Вахи, молчаливо одобренное ребятами. Вы в курсе, сколько у нас на элеваторе осталось зерна, сколько у нас ртов, и сколько надо оставить на посев. Мы сами к весне будем голодать. Всех скотов мы сейчас спасти не в состоянии, а подрывать боеспособность подразделения, раздавая еду кому попало — неприемлемо. Мы не Чип, не Дейл и не Красный Крест, мы санитары леса. А также полей, дорог и городов. Нам сейчас хоть какой-нибудь порядок навести. Нам к весне организовать сельхозработы, при этом надо сохранить себя и наших людей. Мы всё это уже обсуждали. И вы сами согласились, что у этих, — короткое движение подбородка явно имело отношение к Ляхову, — офисных уродов был шанс всегда. Они им не воспользовались.

В ушах у Ляхова звенело, он бессмысленно смотрел на левый рукав Вениамина — эмблема на нём отличалась от той, что была у остальных. Две руки, большая и малая, с хлебными колосьями. Хлеб. Пища.

Парень в бронежилете чем-то напоминал остро отточенный нож — держался твёрдо и уверенно, его серое лицо хищно врезалось в морозный воздух. Слова, исходящие паром изо рта, тоже были твёрдыми и уверенными. Вениамин обескураженно смотрел на парня, подыскивая нужные слова. Которые были бы правильнее, нежели только что услышанные. Ничего не находилось.

— Андрей, ну... может, авансом? — спросил Вениамин после тяжкой паузы. — Он летом отработает на полях. Я за него поручусь.

Андрей уделил Ляхову долгий, пронизывающий взгляд:

— Нет, — отрубил он. — Этот до лета не доживет. Если бы и дожил, на поля я его не возьму, измождён донельзя. В порядке исключения разрешаю вам выдать половину своего недельного рациона. Половину, не больше. — Он развернулся и двинулся к машинам, уже объединённым в рычащую сцепку.

Колонна только что восстановила боевое построение, и была готова тронуться с места. За чёрный борт грузовика цеплялся дрожащий, плачущий человек с рюкзаком на спине. Вениамин, сидя в кузове, всё старался отцепить костлявые пальцы с обломанными ногтями от дерева борта, от собственных ладоней, от лохмотьев тента и приговаривал, сбиваясь на бормотание в тон ляховскому:

— Ну, не плачь, Женя, не плачь. Рюкзак, главное, донеси. Леоново, говоришь? Заеду, обязательно заеду, если буду жив. Нам сейчас далеко, за Жиздру, но через неделю вернёмся и зайду. Протяни пока на том, что есть, я тебе ведь и лишней банки консервов положить не могу, Скальпель меня в расход пустит и будет прав.

— Веня, — скулил Ляхов. — Почему? Почему они такие жестокие? Почему, Веня?

— У них своя правда. Тут разный народ, отовсюду. И по тюрьмам за свою правду сидели, и по митингам ходили, и статьи писали — всё за правду. А теперь вот умирают за неё. И убивают. Ведь Андрюха прав, понимаешь? Вы сами так захотели — через смерть, через кровь. Нас вот никто не слушал, ты же вот сам меня не слушал...

Рюкзак тянул Ляхова назад, но нужно было что-то сказать последнее, важное, что всё поставит на свои места. И Ляхов жарко затараторил, елозя пальцами по обледенелому борту, не выбирая слов:

— Да, Веня, да, конечно. Правда всё, правда. Но я же хотел как лучше, работать хотел, зарабатывать, для лучшей жизни, для детей, чтобы у них было все хорошо... Работать надо было, я ведь кредитов набрал, чтобы дети выросли, чтобы жили как полагается... Дочке классы, сыну мотоцикл, и чтобы потом квартиру, Веня. Я за детей боялся, заботился о них, Веня...

Что-то изменилось вокруг — Ляхов понял это по лицу Борисова. Взгляд Борисова заволокло пеленой, в памяти, как магнитофонная запись, прозвучали слова Ляхова десятилетней давности.. после пары рюмок, он говорил нагловато, с издевкой, с превосходством в голосе — "Веня! Ну посмотри на меня! мы же в одном институте учились! Ты на моей свадьбе был? Триста человек, Веня! Ты видел ремонт в моей квартире? Машину видел? А у тебя что? Идеи твои? Борьба с системой? У тебя баба-то хоть есть, или одна борьба? За что борьба-то, за совок? Нет больше совка, кончился! Надо работать, Веня, а не переть против системы, и тогда при любой системе в шоколаде будешь!.."