Мертвый гость

Важно другое.

Заговор.

Меня предали и обманули, и моя глупая жена играла здесь первую скрипку.

* * *

Пальцам неожиданно стало больно, и, опустив взгляд, я понял, что стиснул рукоять палаша с такой силой, что из-под ногтей выступила кровь. Я ослабил хватку, но меч не выпустил.

Черта с два у вас все так легко получится. Дюран Ренник не из тех, кого можно взять голыми руками.

В комнату вошли еще двое, оба молодые и высокие. Первый был затянут в черный камзол с серебряной прострочкой и, шагая, опирался на длинную трость. Нога его явно была изуродована если не шпагой, то пулей. Левую руку он держал, заложив за борт камзола, видимо, чтобы легче было удерживать равновесие. Второй же, судя по парику и накидке, подвязался в прокурорских чинах. На лицах обоих горел охотничий азарт.

— Мое имя Арман д`Opив, я помощник прокурора Лютеции и старший дознаватель, — сухо произнес человек в парике. — Я уполномочен арестовать вас на основании собственных признаний в убийстве и покушении на убийство.

— Что? Кому я признавался? В чем?!

Хромоногий, одетый в черное с серебром, оттолкнул помощника прокурора и шагнул вперед, громко стукнув наконечником трости по полу.

— Тело графа де Варда было обнаружено позавчера, спустя полтора года после его исчезновения. Оно бесцельно блуждало на улице Люпе. Колдун, создавший из него зомби, тоже был найден там. Мертвым. Очевидно, долгое время воскрешенное тело графа служило ему в качестве телохранителя, но этого оказалось недостаточно, чтобы уберечься от ножа в спину... Я сам опознавал графа, — тут голос его предательски дрогнул, в размеренном речитативе зазвенели раскаленные струны ярости. — Мюррей был моим другом. И клянусь всеми предками рода Кейусов, ни у кого еще не было более надежного товарища. Вы слышите, Дюран?! Он дважды спасал мою жизнь — на войне во время Аютской компании и во время Соленого Бунта, когда толпы черни громили магистратуру. Я... я...

Человек из рода Кеуйсов задохнулся от гнева и на время замолк, пытаясь совладать с обуревающими эмоциями. Когда он вновь заговорил, голос уже не звенел, но от него кровь стыла в жилах: так звучит глас судьи, зачитывающего смертный приговор.

— Когда Мюррей исчез, я сразу же подумал на тебя, спесивый ублюдок. Он говорил, что ты затаил на него зло из-за выбора Лидии... но тогда я ничего не мог поделать. Никаких доказательств, никаких улик. Не было даже тела, чтобы вести разговор об убийстве. Ничего! Но теперь все изменилось. Видишь? Я нашел способ добраться до тебя.

Я попытался взять себя в руки.

Попытался улыбнуться непослушными губами и слепить ими какой-то ответ, но не смог. Куски мира с оглушительным грохотом рушились вокруг, и я не мог все собрать и склеить.

— Самый хладнокровный убийца не забывает о своих злодеяниях! — продолжал вещать Кейус, точно актер на подмостках. — Память об этом он носит в себе, и она гнетет его, пожирает душу. Память — страшная вещь! Потребовалось не так много драматургического таланта, чтобы отрепетировать и поставить эту сцену. И не так много магического искусства, чтобы заставить останки несчастного де Варда разыграть пантомиму с местью из гроба... и вот уже ты ползаешь по собственной спальне, скулишь и истерически смеешься, рассказывая о своих преступлениях, признаваясь. Донося сам на себя. И это слышат понятые, которых Лидия помогла загодя спрятать в доме. Это слышат жандармы, которые будут свидетельствовать против тебя на суде. Это слышит помощник прокурора, который лично намылит для тебя веревку. Ты говорил: "ирония"?! Она не в этом, мразь! Мюррей был мертв, но поймал тебя. Вот в чем ирония!

Он всего говорил и говорил, не затыкаясь. Кричал мне в лицо.

Я больше не мог этого слышать.

Я больше не мог этого выносить.

Я заорал, взметнув в воздух меч, и ринулся на этого улыбающегося ублюдка, намереваясь располовинить его надвое. Если уж мне суждено взойти на эшафот, то следует хотя бы расквитаться с тем, кто меня туда привел. Кейусу было некуда бежать, а заслониться своей жалкой тростью от огромного тяжелого меча... ха! — я должен был рассадить его от плеча до пояса, как незадолго до того рассадил де Варда!

В последний миг, уже замахиваясь, я ждал, что страх проявит себя и сотрет проклятую ухмылку с его лица, передернет его в гримасе ужаса.

Этого не произошло.

Прямо как тогда в переулке.

... когда я бросился вперед, в глазах Кейуса вспыхнул триумфальный блеск. Заложенная за борт камзола рука распрямилась, и на меня глянуло черное дуло пистоля: дорогой колесцовый замок уже был взведен. Мне требовалось сделать два шага и опустить меч, а ему — всего лишь согнуть указательный палец.

Естественно, я не мог успеть.

Курок скрипнул, зубчатое колесико прошлось по кусочку пирита, высекая искру, Лидия, молча, расширившимися глазами наблюдавшая за этой сценой вскрикнула... и тут же невидимый кулак со страшной силой ударил меня в грудь, ломая ребра, отбросил назад, на кровать.

Рот наполнился кровью, а в ушах пронзительно зазвенело. Я сделал попытку встать, но свинцовая тяжесть в считанные мгновения налила все тело, парализовав каждую клеточку. На грудь обрушился многотонный незримый груз, выжимая из легких воздух.

Я отчаянно попытался вдохнуть, но не смог, не смог, не смог...

— Вам следовало бы знать, что мертвецы ничего не помнят, — торжественно прозвенел в воздухе голос Кейуса. — На то они и мертвецы. Помним мы, живые. Гори в аду, мразь.

Меня провели дважды.

Умирать было унизительно и обидно.

* * *

Помощник прокурора города д`Орив вынул из кармана платок и нервно промокнул лоб.

— Он мертв?

— С такого расстояния невозможно промахнуться.

Дэви Кейус хладнокровно прижал пальцы к жиле на шее Ренника и, убедившись, что пульса нет, убрал пистолет в складки плаща. На его лице было написано полное удовлетворение, как у работника выполнившего тяжелую, но благодарную работу. Повернувшись, молодой человек в черном пристально взглянул в глаза помощнику прокурора.

Тот развел руками:

— Я проспорил. Не думал, что вам удастся заставить его броситься. Крылья архангела Михаила! На какое-то время мне даже стало страшно. Я подумал, что будет, если вся история вылезет наружу? Это же самый настоящий заговор с целью дискредитации. Никакой судья не счел бы подобные признания достаточными доказательствами.

— Все сложилось как надо.

— Да, теперь все обстоит лучшим образом; у суда не будет возможности задавать некоторые... щекотливые вопросы, относительно нашего проникновения в чужой дом без санкции и законных оснований. Все просто отлично. Мы попытались допросить подозреваемого, последний же, явно чувствуя за собой вину, пришел в ярость и попытался наброситься на представителей закона с оружием.

— Я думал, его убийство доставит мне куда большее удовольствие, — задумчиво произнес Кейус. — И ничего подобного. Я просто чувствую себя невероятно усталым.

— Не боитесь, что теперь уже не он, а вы будете носить в себе эту страшную вещь: память об убийстве?

— Не боюсь. Отличие палачей от убийц состоит в том, что первым грехи отпускать легче.

Помощник прокурора с невольным уважением посмотрел на молодого человека и, покачал головой. Кейус промолчал. Машинальным движением он поднял края воротника, словно собираясь шагнуть под струи дождя, и, хромая, вышел вон из комнаты. Д`Орив двинулся следом, на ходу распорядившись опечатать спальню, где произошла трагедия и никого не пускать в нее до прибытия клерков стражи. Жандарм, которому это было поручено, так и сделал: тщательно запер дверь и, придвинув стул, сел охранять место преступления.

* * *

Оба молодых человека не успели дойти до конца коридора, когда их догнал один из служак, запыхавшийся и перепуганный, точно бежать пришлось не через пару комнат, но через весь город.

— М-милорды... с-судари! — губы констебля тряслись. — Там этот... ыксперт, выписанный из уранийского Ковена. Ну, которого взяли трупом управлять! Он бредит! И страшно так — пена на губах, глаза белые. Все шепчет: "Остановите его! Я не веду это тело... Он сам... Все сам!".

Кейус и д`Орив переглянулись.

Губы Кейуса шевельнулись, произнося не то имя, не то молитву; помощник прокурора не понял, что это было. С секундным опозданием раздался испуганный крик жандарма, караулившего дверь спальни. А потом повисла тишина, долгая и до звона пронзительная тишина.

И в этой тишине послышались шаркающие шаги в спальне.