— Я вообще не понимаю, — мать вошла в комнату, взяла с постели Танин домашний халатик и принялась складывать его по всем правилам — шов к шву, пуговица к пуговице, — что вы собираетесь делать в этой армии. Можно подумать, медсестры больше нигде не требуются. Тебе очень хочется вшей у солдат вычесывать?

Где-то внутри Таню передернуло, но внешне она осталась все такой же спокойной и улыбающейся:

— Мам, теперь у солдат уже нет вшей. Они чистые, все время моются. И работа там чистая... — мысленно она кричала матери, что лучше вши у солдат, чем ежедневные допросы дома, но вслух все это никогда не произносилось и не произнеслось сейчас. — Знаешь, мы с Алькой будем в одной части, в соседних зданиях, прямо через дорогу, — Таня улыбнулась еще шире. — Вместе на службу, вместе домой. Не так скучно. И безопаснее.

— Но там же одни мужики, — мать положила аккуратный сверток на стул и взялась за синтетическую метелку для пыли.

— Почему, женщин тоже много, — возразила Таня, с тревогой следя за ее движениями. — Вместе с нами — шестьдесят три!

— Ага, и четыреста мужиков впридачу. То есть, соотношение — один к шести. Не многовато ли, а, дочь? — мать прищурилась.

— Мама, мы такие же военнослужащие, как они, — девушка развела руками и кивнула на новенький военный билет, лежащий точно в центре письменного стола. — Просто будем служить вместе. Я буду лечить больных, а Алька рисовать...

— Ты мне не рассказывай про свою Альку. Она сирота, следить за ней некому, вот и творит, что хочет. Но ты-то девочка серьезная, тебе бы на врача учиться, а не строем ходить.... И вообще, боюсь я, что тебя какая-нибудь сволочь собьет с толку, а твоя Алька там вообще по рукам пойдет.

— Мама! — Танины щеки вспыхнули. — Аля, между прочим, через месяц выходит замуж. За Женю Голубкина, ты его знаешь — у него папа замначальника цеха на заводе. Они заявление в загс вчера подали.

— Да-а, Женя Голубкин — жених завидный, — с усмешкой протянула мать. — Ну, а что же, главное — пока не пьет.

— Мама!

— Что — мама? Во сколько ты соизволишь вернуться со своих посиделок?

Таня пожала плечами:

— Ну, постараюсь не задержаться.

Мать кивнула, зачем-то выдвигая ящик письменного стола:

— Ты видишь? Натуральный бардак. Если у тебя нет врожденного стремления к порядку, и мне не удалось тебе его привить за двадцать два года твоей жизни, это, конечно, моя вина. Но чисто из уважения ко мне — ты могла бы хоть когда-нибудь разобрать свой стол? Я, между прочим, работаю на полторы ставки, лишнего времени у меня нет.

— Мама, я все сделаю, — медленно и четко выговорила Таня.

— Очень хорошо. Я надеюсь, не позже чем через два часа ты будешь дома и действительно все сделаешь.

Таня вдруг ощутила пустоту и испуганно повела глазами. Странная пустота, зияющая, как рана. Предвестник будущего кошмара, но пока — просто темное пятнышко на яркой поверхности майского вечера. Крохотный коготок чего-то чужого в душе. Совсем крохотный.

— Да, мамочка, я приду через два часа.

Мать, наконец, ушла. Таня села на кровать, сжала голову и силой загнала пустоту обратно, в темное царство, из которого она явилась. Все ведь хорошо. Завтра на службу. Сразу же — к командиру, просить место в общежитии. Если понадобится, то умолять, стоять на коленях, обещать что угодно. Командир поймет, не животное же он, есть же у него сердце!

Пустота исчезла. В жилах солнечного дня снова бежала быстрая янтарная кровь. Алька, наверное, уже ждет в парке у костра, Женька пришел, Мишка Вишневский, остальные.... В конце концов, сбылась мечта! А что может быть лучше?..

* * *

— Салют новобранцам! — Женька выстрелил пробкой от шампанского в синее предвечернее небо, изрисованное снежными штрихами облаков.

Зашипело, в пластиковых стаканчиках высоко поднялась белая пена, у кого-то потекло через край, кажется, у Мишки, но он ничего не заметил.

Еще двое ребят, Олег и Толик, принялись рассказывать снисходительным тоном бывалых вояк о том, что в армии, между прочим, надо стрелять из пистолета в специальном тире, на оценку, и еще сдавать "физо", тоже на оценку, и ходить строем, сначала просто так, а потом еще и с песней. Таня, услышав про песню, не на шутку перепугалась — уж что-что, а запеть на людях она точно не могла.

— Не слушай, — вмешался добрый Мишка, — там не петь, а орать надо, и чем громче, тем лучше. Заорать-то ты в состоянии?

— Вот Сашка — запросто, — возле Али, на корточках, с веселой ухмылкой во все лицо, появился Женя Голубкин. — Ну-ка, покажи класс!

— Не называй меня Сашей, — попросила Аля и вдруг пронзительно, заставив всех подскочить, завизжала: — У-би-ва-ют!!!..

— Вот! Вот как надо! — восхищенно пробормотал ее будущий муж. — Только ты после свадьбы на меня так не ори. Ори на моего однофамильца, ему не привыкать.

— Какой однофамилец? — жуя непрожаренный шашлык, поинтересовался Толик.

— А-а, это история! — Женя подмигнул. — У нее там, в новой части майор Голубкин есть. Прикинь? Сашка у нас — Александра Юрьевна, так? Смотри, что будет, когда мы распишемся: она станет Александра Юрьевна Голубкина. А он — Юрий Евгеньевич Голубкин.

— Ну и что? — Толик с усилием проглотил резиновые волокна мяса и запил остатком шампанского.

— Так ведь — дочка! — захохотал Женя и сразу оборвал свой смех. — А лучше бы, Саш, ты вообще туда не ходила. Мне его рожа не нравится. Антипатия у меня, понимаешь!

— Аля, — поправила девушка.

— Все равно рожа противная.

— Лицо как лицо, — Аля с максимальным равнодушием пожала плечами.

— Рожа, — упрямо повторил парень и набычился.

— Женечка! — Аля нежно закинула руку ему на плечи и прижалась щекой к его щеке. — А ты ревнивый. Тебе это не идет.

Олег, толстоватый, с редкими прилизанными волосами, обещающими вскоре превратиться в плешь, усмехнулся, выбирая кусок хлеба:

— А там есть к чему ревновать?

— Да ну, — Женя немного повеселел и обнял невесту, зарываясь носом в ее волосы. — Он же старый. Лет сорок, если не больше. Страшный, как моя жизнь. Да еще и женатый.

— Так чего ты дергаешься? — Олег соорудил себе бутерброд из хлеба и самого поджаристого куска мяса и торжественно отправил его в рот.

— Я тебе сразу сына рожу, как ты мечтаешь, — пообещала Аля. — И буду долго-долго сидеть в декрете. Пока товарищ майор на пенсию не уйдет.

— Смотри! — Женя, совсем успокоившийся, поцеловал ее в губы. — Только прямо сразу!

— Нет, месяцев девять подождать все-таки придется, — Аля ответила на его поцелуй и потянулась за шампанским. — Зато потом — долго-долго, до полного одурения, буду сидеть в декрете. Лады?

Выпили за новобранцев, откупорили вторую бутылку, разлили шипучий напиток по стаканчикам. Аля сидела на заботливо подстеленной Женей ветровке, подтянув к подбородку колени, и задумчиво слушала музыку, играющую внутри. Это было странно — тихий струнный оркестр, исполняющий вместо бодрого военного марша и даже марша Мендельсона что-то нежное, лирическое, наподобие "Ланфрен Ланфра" из художественного фильма "Гардемарины, вперед!". Ласковые аккорды наполняли не только мозг, но и душу, гладили ее крохотными дружескими ладошками, и мир вокруг — сумеречный парк, клены, сосны, молодые кусты, жаркий костер, низкая шелковая травка — все расцвечивалось от удивительной музыки яркими красками и плыло куда-то, как сновидение. Ей было хорошо. Легкий дым улетал в вечерние небеса, лица друзей, освещенные пламенем и последним отблеском солнца, казались милыми и прекрасными, и Женька, сидящий рядом, тоже казался прекрасным, но дело, как ни странно, было не в нем, и Аля, прислушиваясь к себе, никак не могла понять, кто же дирижирует волшебным несуществующим оркестром.

— Я счастлива, — с ноткой удивления сказала она и вдруг, запрокинув голову, засмеялась. Женя притянул ее к себе, но она была далеко — на каких-то зеленых холмах за краем света — и не видела и не чувствовала ничего здесь, в подмосковном поселке, мирно отходящем ко сну.

Таня смотрела на лучшую подругу, прикусив губу и хмурясь, как хмурится взрослый человек при виде ребенка, еще не знающего о своей неизлечимой болезни и оттого веселого, как все дети. "Ох, Алька, — подумала она, наблюдая, как безмятежное существо, сияя каждой черточкой обыкновенного, но в тот момент завораживающе красивого лица, мучается от своего невыразимого, но абсолютно безнадежного счастья. — Бедная ты моя, что же ты делаешь, дура...".

А оркестр все еще играл, и Аля внимала каждому его звуку, смутно понимая, что такие вещи не повторяются дважды, и завтра все будет уже иначе. Качнулась ветка — на ней сидела, вертя головой, пестрая сойка, совсем непуганая, любопытная, почти неуместная над головами шумной человеческой компании. Еще одна птица счастливого дня — сначала был голубь над двором военкомата, теперь эта сойка. Словно какие-то знаки свыше, символы начала, старта летящей жизни. Пауза — и завертятся невероятные события, но сейчас — только старт, взлетная полоса с огоньками, тишина и музыка, ничего больше...

Робко, словно боясь нарушить какое-то зыбкое равновесие, Таня придвинулась, села рядом, тихим жестом попросила Женю уйти, и он послушно побрел за хворостом для угасающего костра.

— Что? — словно очнувшись, спросила Аля и широко, свободно улыбнулась.

— Саш, — неожиданно для себя назвав подругу нелюбимым именем, сказала Таня, — это не может быть серьезно. Я же вижу, что с тобой делается.... Не надо, котик. Мне тебя жалко.

— Я счастлива, — не обратив внимания на "Сашу", чуть слышно отозвалась Аля. — Понимаешь?

— Ты через месяц выходишь замуж. Да вы ведь и сейчас живете с Женькой, да?..

Аля поглядела виновато:

— Нет. Он просит, а я не могу — тормоза внутри не отпускают.

— Ну, все равно. Не живете, так будете жить.

— Конечно, будем, — Аля, кажется, не понимала, чего от нее хотят. — Через месяц, когда поженимся.

— Тогда не делай глупостей, — Таня положила руку ей на плечо.

— Но я ничего и не д е л а ю! — Аля пожала плечами.

— Ты д у м а е ш ь, а это еще хуже.

В стороне от них Мишка Вишневский подтолкнул Женьку локтем в бок:

— Тебе не кажется, что она сегодня не такая?

— Все нормально, — сердито отозвался Женя. — Как всегда. Просто радуется своей армии. Она ж ребенок, это ей как конфета.

— Конфета?.. Да, похоже, у нее там конфета.

Женя резко развернулся, сузив глаза, как большая кошка:

— Еще раз выскажешься на эту тему — сделаю тебе бледный вид и неуверенную походку. Ясно?.. Извини.

— Ясно. Извиняю, — Мишка засмеялся и отошел.

* * *

— Ты не спала, что ли?

Таня и сама почти не заснула этой ночью, но синеватые тени под глазами Али говорили о том, что она вообще не ложилась.

— Почему? Спала. Как убитая.

— М-да?.. Военник-то не забыла?

Сырая утренняя платформа была почти пуста, большие часы над кассой показывали половину восьмого.

— Тебе же к десяти, — Таня зевнула.

— А на почту? — азартно запротестовала Аля. — Конверты надо купить, пять штук! И вообще, считай, что я тебя провожаю.

— Да, почта же там в сорока километрах. И конверты тяжелые, их до самой части тащить.

— А вдруг очередь!

Вдалеке показалась красно-полосатая морда поезда, и одновременно откуда-то из-за горизонта в небо над железнодорожными путями вырвался самолет, маленький и стремительный, как ласточка. Аля вскинулась ему навстречу и приложила ладонь козырьком ко лбу:

— Это истребитель?

— Бог знает, — Таня взяла сумку под мышку. — Может, и истребитель. "МИГ-29" какой-нибудь. Тут же испытательный аэродром рядом, вот и летают по утрам, спать не дают, заразы.

— Истребитель, точно, — удовлетворенно кивнула Аля, провожая самолет взглядом. — Смотри, что делает!.. Прямо как птица.

— Как голубь, — усмехнулась Таня.

Аля осеклась:

— Да ладно. Голуби не такие, они ленивые.... А этот — как стриж, вот. И не смейся. Я же над тобой не смеюсь! — она поправила на затылке свернутую улиткой косу и машинально посмотрела на свои черные, тщательно вычищенные туфли. — Слушай, как я выгляжу?

— Так, будто свадьба у тебя — сегодня.

— Серьезно, серьезно скажи! — Аля занервничала.

Таня отступила от нее на шаг, глянула, кивнула:

— На высшем уровне.

Чистая утренняя электричка проглотила гудящие рельсы и начала тормозить у платформы, пропуская солнце сквозь прозрачные вагоны.

— Вот и начинается, — сказала Аля, когда автоматические двери приглашающе открылись. — На старт, внимание, марш!..

Таня послушно вошла за ней, и сразу же двери съехались вместе, поезд поплыл, а они побежали по проходу еще быстрее его движения, и тени листвы заскользили по их лицам.

— Едем, едем! — восторженно крикнула Аля, несясь вприпрыжку без всякой цели, просто для того, чтобы не сидеть. — В армию едем!..

На них оглядывались редкие пассажиры, кто-то улыбнулся. Таня любила эту электричку — депо находилось прямо за их поселком, и вагоны всегда шли практически пустыми. И люди в них ехали совсем не те, что на дальних линиях — простые, добрые, в основном, ночная смена рабочих аэропорта, диспетчеры, иногда стюардессы в красивой форме и уж совсем редко — мужественные летчики, тоже в форме, с усталыми героическими лицами. Их нетрудно рассмешить, и улыбаются они охотно, особенно при виде чужого счастья, ничуть ему не завидуя.

Аля пробежала весь вагон и радостно плюхнулась на двойной диванчик у окна, завалившись по инерции на жесткую спинку. Хлопнула ладонью рядом с собой:

— "МИГ-29", приземляйтесь.

— Если на то пошло, — Таня села, положила сумку с документами на колени, — то "МИГ-29" у нас ты. Слышу характерный свист. Вижу ваши посадочные огни.

— Диспетчер, ответьте борту-тринадцать! — Аля немедленно вцепилась руками в невидимый штурвал. — Как слышите, прием!

— Слышу хорошо, — подыграла Таня. — Борт-тринадцать, посадку разрешаю, не забудьте реверсировать двигатели и проверить выход шасси!

— Борт-тринадцать вас понял! Захожу на посадку, освободите ВПП-5!

— Борт-тринадцать, будьте осторожны, в вашем воздушном коридоре обнаружен голубь, вы можете потерпеть крушение!

Аля опустила руки:

— Может, ты перестанешь меня подкалывать?..

— Разве я подкалываю? — Таня материнским движением подняла бровь и не заметила этого. — Мы ведь в самолет играем. А птица, попавшая в двигатель, может стать причиной катастрофы. Ты же это знаешь, у тебя дядька летчик.

— Почему именно голубь? Голубь — почему?

— Потому что других птиц на горизонте пока не намечается.

Помолчали. Потом Аля не выдержала и заулыбалась:

— Ехидна ты, Танюха. Жалко тебе, что ли? Ну и пусть — голубь. Я сама скоро голубкой стану.