Книга 1_Мой ангел-вредитель

Полтора часа московских пробок, и мы, насколько позволяют сумки, мчимся по Казанскому вокзалу. До отхода от силы двадцать минут, а поезд еще надо найти. Таксист пыхтел где-то позади, не прекращая комментировать наши душевные качества. Народу — не протолкнуться! Люди шарахались, но пару зазевавшихся я все-таки сбила.

— Простите! Извините! Извините! Простите!

Платформе обрадовалась, как родной. Людей там было поменьше, появилась возможность перевести дух, не рискуя быть затоптанной.

— Какой у тебя вагон? — спросил вынырнувший откуда-то справа Сашка.

— Восьмой, двадцать третье место, — не задумываясь, ответила я. Неженская память на цифры досталась в наследство от папы, хирурга по профессии и поэта по призванию.

Пока я демонстрировала проводнице билет и паспорт, Сашка с водителем втаскивали в вагон "баулы". На бедного мужика было больно смотреть: красный, похожий на свеклу с усами, потный — как-никак, август на дворе — он хрипел и с трудом передвигал ноги. Тайком от Сашки сунула ему купюру, желая возместить моральный ущерб хотя бы частично. Таксист побухтел-побухтел, спрятал деньги в карман и поспешил ретироваться.

— Вот и всё, можешь ехать, — парень глядел на меня без обычного задора. — Ты уезжаешь, я остаюсь — ау, справедливость, где ты?

— Отставить пессимизм! Не узнаю тебя, Погодин. Кто вчера с пеной у рта доказывал, что для бешеной собаки пятьсот километров не расстояние, не ты ли?

— Да я, я, только...

— Дурачок ты, Сашка, — я обняла его и быстро поцеловала в нос. — Жду перед зимней сессией, и чтобы без опозданий.

— Четыре месяца! Да я повешусь! — застонал он.

Проходящий мимо человек с интересом взглянул на нас и, забросив на плечи неудобный рюкзак, вскочил в вагон. Пора бы и мне последовать доброму примеру.

— Саш, ты только учись, — попросила я. — Последний курс, запускать нельзя — по себе знаю.

— А я, может, только ради тебя и учился. Ты меня вдохновляла.

— Не говори ерунды, учатся ради себя. Я тебе только по утрам звонила, чтобы не проспал первую пару. Большое дело!

— Большое, — Сашка погладил меня по спине. — Так и быть, выучусь, но ради тебя. На моем дипломе напишут: "Он живет и творит ради Веры Сергеевны Соболевой"! Как тебе?

— Не очень, — призналась я. — Приятно, но чревато. Вдруг смешаешь что-нибудь не то, а меня будут искать ради мести?

— Веришь ты в меня, любимая девушка! — Погодин обиженно засопел.

— Верю я, верю. Очень верю. Только диплом не порти, ладно?

И хотя обниматься на солнцепеке — неблагодарное дело, я не вырывалась. Когда еще увидимся? Уезжать от него, такого родного, было безумно трудно. Москва не взрастила в моей душе особой к себе привязанности, но подарила Сашку. Мы скоро увидимся... каких-то четыре месяца...

Вчера я согласилась стать его женой. Мы гуляли по пропахшей бензином и пережженным маслом Москве, и на Патриаршем мосту Погодин задал вопрос. Как бы между прочим, даже шутя, словно ответ был для него совсем не важен. Сашкина рука чуть подрагивала в моей руке, а я отчего-то смутилась и уставилась на храм Христа Спасителя. Конечно, я сказала "да". Наш союз, давно одобренный с обеих сторон, обещал быть счастливым и крепким, поэтому свадьбу считали вопросом времени. "Прекрасная во всех отношениях партия, — говорила мама. — Будешь с ним как за каменной стеной". Кто, если не Сашка?

— Вот сдам последнюю сессию и приеду к тебе жить, — мечтательно вздохнул парень. — У вас там, говорят, зашибись условия, американская мечта. Будем мечтать по-американски!

— Странный ты москвич, Погодин, ненастоящий какой-то.

— Москва мне друг, но Вера мне дороже.

Я растаяла. Сашка воспользовался моментом и раскрутил на поцелуй.

— Саш, ну не надо... люди смотрят...

Фраза была кодовой: парень мигом забыл о моих губах и закрутил головой. На нас смотрели, но без особого интереса. Целуется какая-то парочка, что здесь такого? На то он и вокзал, чтобы рыдать и целоваться. Однако Погодин присмирел и улыбнулся как-то неловко.

— Смотри, Верка, чтоб без кренделей! Узнаю, что тамошним папуасам глазки строила...

Словно из-под земли выросла проводница, заставив нас отпрянуть друг от друга.

— Молодые люди, вы на часы смотрите? До отхода минута!

Я спешно забралась в вагон, отыскала свое место и открыла окно, чтобы еще раз взглянуть на Сашку. Он запомнился мне именно таким, каким был в тот день, на жарком перроне Казанского вокзала. Взлохмаченный парень с широкой улыбкой и большими грустными глазами. Ни у кого из моих знакомых не было и не будет таких глаз: сапфирово-синие, они могли менять цвет в зависимости от освещения. Его вечно спрашивали, где можно купить такие линзы и сколько это будет стоить. "Блатные, наверное, вон какие синие. Хочу-хочу-хочу! Шу-у-урик, а фиолетовые сделать можно?"

Я буду скучать, Сашка, мой милый друг и будущий муж.

— Вера-а! — крик Погодина тонул в лязге-свисте. Поезд дернулся в первый раз и замер. — Ты только дожди-и-и-ись!

— Дождусь! Обязательно дождусь!

— Я люблю тебя, Верка-а-а!

Поезд вновь дернулся и, смирившись с неизбежным, тронулся в путь, постепенно набирая ход. Какое-то время была видна платформа, но вскоре исчезла и она. Через четырнадцать часов я буду дома.

* * *

В плацкартном вагоне было жарко, как в сауне. Я рискнула приоткрыть окно, но появилась проводница с явной склонностью к экстрасенсорике и безжалостно его захлопнула.

— Сломано, — отрезала она. — Руками не трогать!

Пришлось довольствоваться редкими походами в тамбур и противной теплой минералкой.

Единственная соседка, бабуля в цветастом платочке, умудрялась прихлебывать горячий чай и не морщиться. Я с легким недоумением взирала на этот мазохизм и предложила бабуле пирожок. Та приняла угощение, одарив меня слипшимися апельсиновыми карамельками, попробовать которые я так и не решилась. Попыталась вызвать соседку на разговор, но она отвечала односложно, потом начала зевать и, в конце концов, перебралась на верхнюю полку. Через пару минут оттуда донеслось характерное похрапывание. Похоже, бабулю здорово укачало.

Ближе к восьми заглянул татуированный детина — косая сажень в плечах, — и густым басом поинтересовался, есть ли тут свободные места. Я робко пискнула, что нету. Качок занимал собой весь проход и на культурное общение не настраивал. Окажись поблизости моя сестра Анечка, она бы непременно высказалась в духе: "рожают же мамы таких маньяков!" Перспектива делить с ним пространство, честно говоря, пугала.

— А вот брехать мне не надо, — посоветовала жертва акселерации, с грацией экскаватора занимая нижнюю полку и забрасывая ноги на столик. — Дофига тут мест, только ты и карга старая.

— Зачем спрашивал тогда? — огрызнулась я, косясь на солдатские ботинки рекордных размеров. Он в курсе, что обувь положено чистить?

— Из вежливости! — осклабился парень и загоготал. Звук был такой, будто кто-то лупил ладонью по дну пустой бочки.

Да, культура на лицо! В заметном избытке.

— Валенки убери, вежливый наш, — первичный страх прошел, осталось лишь навязчивое желание заехать ему чем-нибудь тяжелым.

— А то чо? Врежешь мне? — гоготал мистер Мускул. — Га-га-га!

— Не шевельну и пальцем, — с достоинством ответила я, — просто позову проводника, и тебя вышвырнут отсюда, чтобы впредь занимал места согласно купленным билетам. Ответ понятен, или предлагаешь заменить сложноподчиненные предложения односоставными, уменьшив при этом количество второстепенных членов? Могу также опустить союзы и предлоги, мне не трудно.

На плоском, как блин, лице детины отразилась тень мыслительного процесса.

— Ты чо, заученная что ли? Ботаничка? — подозрительно спросил он, шевеля бровями, и на всякий случай отодвинулся подальше.

— Позволь уточнить, что имелось в виду под "ботаничкой"? Профессиональная увлеченность представителями царства Растений или же критический отзыв о моей персоне, унижающий достоинство личности и дающий резко негативную оценку внутреннего мира собеседника? — коварно уточнила я, ставя себе "плюс" за выдержку.

— Не, точно больная, — пробормотал парень, но убраться восвояси не спешил.

— Если ты подразумевал состояние моего физического и душевного здоровья, то глубоко заблуждаешься. Очень глубоко. При прохождении планового обследования заметных отклонений от нормы не выявлено, а посему я признана вменяемой и в социальном плане неопасной. И вообще, — решила добить неуча. Сам напросился, — с точки зрения банальной эрудиции, не всякий человеческий индивидуум способен лояльно реагировать на все тенденции потенциального действия! Советую обдумать данный факт и сделать соответствующие выводы.

Татуированный взвыл: не ожидал он такой тирады от хлипкой на вид девчонки. Это я еще не старалась. Раз уж язык — единственное женское оружие, не считая скалок и сковородок, его заточка — отнюдь не прихоть, а шанс выжить в жестоком мире мужчин вроде этого. Если серьезно, случиться может всякое, и ответить надо уметь. Любимые книги в помощь! Я человек тихий, застенчивый, хамить не умею, но когда меня разозлят...

— Кажется, дама непрозрачно намекнула, что ваше общество ей неприятно, — раздался вдруг приятный баритон. — Или вы хотите продолжить обсуждение семантической разницы между внутренним миром и потенциальным действием?

Перед нами стоял, опираясь рукой на тонкую стенку-перегородку, тот самый мужчина с рюкзаком, которого я приметила на платформе.

Мускул замотал головой.

— Тогда, будьте так любезны, освободите пространство от вашего астрального и материального присутствия, живо!

Что-то подсказало жертве акселерации: спорить не стоит. Обиженно ворча (мне даже стало его жалко), парень поспешил ретироваться. Мой спаситель, взглядом испросив разрешения, опустился на свободное место.

— Спасибо, — благодарно улыбнулась я, — не надеялась от него избавиться.

— Ну что вы, атака проведена по всем правилам искусства, мое почтение полководцу. Еще немного второстепенных членов, щепотка потенциального действия, и басурманин убежал бы сам. Теперь будет знать, что сесть в лужу проще, чем кажется: достаточно недооценить своего противника.

Улыбался он доброжелательно, но немного скованно, как улыбаются люди, не до конца уверенные в безупречности своих зубов. Так улыбалась я до девятого класса.

— Надеюсь, дама позволит остаться? Человек, который должен ехать на этом месте, слезно просил поменяться. Не смог отказать, — пояснил он, опережая вопросы.

— Что ж, составляйте, — я пожала плечами. — В свою очередь, дама надеется, что у вас нет привычки распускать ноги.

— Не замечал за собой... Эх, — приподняв полку, чтобы запихнуть мешавшийся рюкзак, попутчик в недоумении замер. — Это всё — ваше?!

Я вновь передернула плечами, на сей раз виновато.

— Не переживайте, я налегке, — мужчина забросил поклажу на пустующее боковое место. — Будем знакомы. Евгений Бенедиктович, но отчество добавлять необязательно.

— Вера. Сергеевна. Можно просто Вера.

Я пожала твердую сухую ладонь и, наконец, смогла рассмотреть нового знакомого. Чуть старше, чем мне показалось вначале, лет тридцать восемь — сорок. Невысокий, довольно упитанный, он был одет в простую рубашку цвета хаки и потертые джинсы. Темно-русые волосы аккуратно подстрижены, тонкий нос с небольшой горбинкой. Зеленовато-карие глаза смотрели спокойно и изучающе. Его лицо, чрезвычайно подвижное, могло показаться красивым, если бы не заметная синева под глазами и общий изможденный вид.

Мы разговорились. Точнее, говорила в основном я, а Евгений Бенедиктович слушал, время от времени вставляя уместные замечания. О себе рассказывал скупо; мне удалось выудить, что он брал двухнедельный отпуск, чтобы навестить живущих в столице родственников, и теперь возвращается обратно.

— Родителей?

— Детей. Рейч там с ними одна, меня не может не мучить совесть.

— Рейч — это ваша жена? — задала я поразительный по своей бестактности вопрос.

— Не совсем. Рейчел родом из Соединенных Штатов, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд, — за все это время она так и не удосужилась сменить гражданство. Мы прожили вместе около трех лет, а когда я предложил расписаться, рогом уперлись сразу двое: московский ЗАГС и сама Рейчел.

— А она-то почему?! Простите, что спрашиваю...

— Да ничего страшного. Не вижу смысла скрывать: ее мотивы до сих пор мне непонятны. Списал бы на женскую психологию, но... — попутчик весело расхохотался. — Короче, трое наших детей получили фамилию Эддисон, а я — от ворот поворот с пожеланием удачи в личной жизни. Лихо, да?

Еще бы! При всем богатстве воображения я не сумела представить женщину, добровольно отказавшуюся от брака в погоне за статусом матери-одиночки. Погодите-ка...

— Дети — тройняшки, — сработал на опережение Евгений. — Два мальчика и девочка, Петер, Макс и Эльза. Их мамаша обожает повторять, что это не дети, а наказание, но расставаться с ними не спешит и просто воет от счастья.

Мда, на мой взгляд, если матери трех гиперактивных деток и есть от чего выть, то счастье в списке возможных причин идет одним из конечных пунктов. В голову закралось смутное подозрение: а не привирает ли попутчик? Слишком уж невероятная история в духе Е. Горац. "Вот был у меня один русский..."

— Не верите, — утвердительно кивнул Евгений и полез в рюкзак за бумажником. Из толстого кожаного бумажника он вытащил цветную фотографию и протянул мне. — Анапа прошлого года. Слева направо: Макс, Рейчел, я, Петер, ну и на шее у меня сидит Эльза. Где-то на заднем плане должен быть пляж, но его там почему-то нет.

Счастливый, отдохнувший Бенедиктович, на голове — пластмассовое ведерко, надетое на манер картуза; загорелая Рейчел с короткой спортивной стрижкой. По довольному личику Эльзы легко определить, чьих рук дело ведро на папиной макушке. Петер и Макс в одинаковых кепках держат родителей за руки, каждый — со своей стороны.

— История, конечно, не совсем классическая, — будто извиняясь, заметил попутчик, — на слово мало кто верит. Бабушка Рейч, старая миссис Эддисон, обещала спустить с меня три шкуры. К счастью, мадам до сих пор не в курсе, что ее внучка не собирается в Штаты. Слишком много... любопытных там развелось, это у нас, в России, каждый сам за себя.

— Извините, что не поверила, — я вернула Евгению снимок. — Ой, а это не ваше?

Я наклонилась, поднимая второй бумажный прямоугольник. С фото улыбалась черноволосая красавица с удивительно белой кожей, европейским овалом лица и сапфирово-синими глазами.

— Любовь всей моей жизни, — серьезно ответил Бенедиктович, убирая Белоснежку в бумажник. — Любовь, как понимаете, трагическая, но ее милый образ навсегда останется в моем сердце... А вы замужем, Вера?

— Я? Нет. Пока нет

— Вот и правильно, замуж не то место, куда стоит спешить, — попутчик одобрительно хмыкнул и о трагической любви больше не заговаривал.

Мы болтали о политике, ценах, соседях, Москве, и, в конце концов, разговор вновь свернул ко мне. Ни намеков ("какая вы молоденькая! Не страшно путешествовать одной?"), ни навязчивости — о таком собеседнике я могла только мечтать.