Книга 2_Синдром Колдуньи

Мама и "Оленька" сменяли друг друга, рядом со мной неизменно кто-то находился. Были рекомендованы прогулки на свежем воздухе, поэтому нам приходилось выбираться в маленький больничный парк. Нам — это мне, "Оленьке" или маме, и инвалидной коляске: первые два-три дня ходить было тяжеловато. Меня утешали, что всё это временно, а вернуться практически с того света без последствий не смог бы никто.

Но теперь я дома, коляска забыта, ноги — тьфу-тьфу-тьфу! — слушаются, и всё относительно нормально. Сашка неизменно звонит по вечерам, Элла забегает каждое утро перед работой, мама нет-нет да заглянет в комнату. Анька обиделась и не разговаривала со мной больше недели.

— Надо было, прежде чем валиться, мне позвонить! — заявила сестрица в первый же день. — Я чуть ласты со страху не склеила. И эта эгоистка — моя родная сестра!

Цитируя ту же Анютку: логика, умри!

* * *

Я сидела на подоконнике, завернувшись в плед, и пила горячий чай с лимоном. За окном в венском вальсе кружились снежинки, грустно мигал подслеповатым глазом старый фонарь. Его тусклого света едва хватало на единственную скамейку, занесенную снегом. А ведь было время, когда старикан горел нестерпимо ярко, и Элька приглашала своих кавалеров целоваться под ним.

— Символично же! — отвечала она, если спрашивали о цели подобных мероприятий. — Поцелуи под фонарем — в этом что-то есть, вам не кажется?

И хотя со временем свет фонаря потускнел, да и кавалеров заметно поубавилось, этот самый символизм остался.

На столе зажужжал мобильник, оповещая о приходе сообщения.

Одевайся потеплее и выходи во двор. Жду, — сообщала смс-ка.

Вернувшись к окну, я вгляделась в вечернюю темноту. Трижды мигнули фары.

Хорошо, что сигналить не стал, — расплываясь в улыбке, напечатала я. — Выйду, только скажи, куда поедем?

Телефон подумал с полминуты и выдал:

Ничего сверхъестественного, погуляем немного. Верну домой в целости и сохранности.

Я оделась со всей тщательностью, предупредила родных, что скоро вернусь, и, прыгая через три ступеньки, выскочила во двор. Любопытство подгоняло, да и соскучилась за полдня.

— За что тебя ценю, так это за гиперответственность, — улыбнулся Артемий.

Намекает на шапку с помпоном, шарф до кончика носа и остальные приметные детали моего облика? Сам ведь просил потеплее.

— В следующий раз конкретизируй: шапка-ушанка — одна штука, валенки — по усмотрению, шарф не обязателен, — я смахнула с его плеч приставучие снежинки. Пока ждал меня у подъезда, те успели налипнуть. Выходит, машина мигала сама?

* * *

Покружив по городу, мы свернули на пересечении двух центральных улиц. Повороты-повороты, объезды, какие-то дворы... Я начала смутно беспокоиться.

— Куда ты везешь нас, Сусанин-герой?

— Спокойно, ребята, я сам здесь впервой, — последовал закономерный ответ. — Да шучу я, шучу, почти приехали. Трудно так сразу сориентироваться. Летать-то я сюда летал, а ездить — ни разу не ездил.

Машину оставили у подъезда незнакомого дома. Я задрала голову повыше и, наконец, поняла, где мы находимся: самый густонаселенный район, пять домов здесь в десять, а один даже в пятнадцать этажей. Многие в шутку обзывали это место "Сити", по аналогии с Москвой. На мой взгляд, очень далекое от истины сравнение, но среди местных прижилось.

— Это такой оригинальный способ пригласить в гости?

— Ты прекрасно знаешь, где я живу, — не поддался на провокацию Воропаев. — Нам на пятнадцатый. Пешком или на лифте?

— На пятнадцатый? Конечно, на лифте!

Выйдя из лифта, мы отыскали ведущую на чердак дверь. Замок одиночно щелкнул и свалился на пол, Артемий спрятал его в карман, сотворив взамен слабенький морок. Будем возвращаться, запрем по-человечески. Мы поднялись на чердак, а оттуда, через люк, с которым управились столь же ловко, выбрались на крышу. В безветренный морозный вечер здесь было гораздо холоднее, чем во дворе.

— Как красиво...

С крыши самого высокого здания города открывался потрясающий вид. Россыпь цветных огней, дома как большие коробки. Ползущие по узким полоскам дорог автомобили отсюда казались букашками. Приглядевшись, я смогла различить парк. Где-то рядом должна быть наша больница. Небо удивительно чистое, без единого облачка — завтра опять будет холодно, — напоминало разлитые чернила. Вроде бы давно стемнело, но еще нет той глубокой ночной черноты. Звезды... никогда не умела подбирать к ним достойного сравнения. "Бриллианты", "мириады парящих светлячков", "мерцающие искры" и прочие не сумеют отразить красоту и величие это чуда-бесконечности. Целая вселенная над нашими головами. У каждой звезды свой облик и своя жизнь — совсем как у людей: одна большая и яркая, другая крошечная и почти не видна. Кто-то живет в созвездии, кто-то предпочитает одиночество. Сияние большинства скрадывается огнями города, но те, кому удалось пробиться, ничуть не тусклее этих самых огней.

— Не замерзла? — Артемий подстраховывал меня сзади, не подпуская слишком близко к краю.

— Нет... Спасибо. У меня слов не хватает... так красиво... потрясающе...

— Я приходил сюда, когда становилось совсем туго, — признался он, — или когда выпадало свободное время. Встречал рассвет, думал... о разном... Точно не холодно?

— Вашими стараниями, нет, — вспомнила я давний разговор. Хотя какой там давний? После зимних каникул дискутировали, а словно в другой жизни.

Не знаю, сколько мы простояли так, обнявшись и любуясь вечерним городом. Просто быть вместе, неважно, где и когда. Молчать, потому что не требуются слова.

Опустив голову на плечо Артемия, я взглянула на звездное небо.

— Когда мы с Анькой были маленькие, то часто ездили к маминой двоюродной сестре, тете Вале, она тогда жила в деревне под Тверью. Гостили летом в основном, на каникулах. Днем носились, как угорелые, а по вечерам, когда темнело, выбегали во двор и ждали, пока загорятся звезды. Комары грызут, мы чешемся, но стоим и ждем первой звезды.

— Зачем?

— Такая игра: кто первый увидел эту самую звезду, мог загадать желание, и оно сбудется, — рассмеялась я, пряча в шарфе кончик носа. — Маленькие были, глупые. Кто знает, какая первой вылезла? Тетя Валя рассказывала о... местном поверье, что ли? "Единственная видная звезда мечту заветную исполнит да путь верный укажет". Есть ведь такое выражение "счастливая звезда", вот люди и придумали себе поверье. Уже потом я наткнулась на короткую притчу, но скорее назидательного, чем мистического плана. Она так и называлась: "Звезда Счастья".

— Расскажешь по дороге домой? — попросил он.

— Да я и сейчас могу.

Однажды все человеческие чувства собрались вместе. Горе и Радость, Страх, Злоба, Удивление и Восторг, Сомнение и Уверенность. Скука, Ревность, Безумие, Равнодушие, Зависть, Любовь и Ненависть — всех не перечесть. Собрались они и стали спорить: кто главнее? Чья власть на Земле сильнее? Кто больше места в человечьем сердце занимает?

— Я — самое сильное чувство! — заявила Зависть. — Не родилось еще на свете человека, который никому и никогда не позавидовал!

— Нет уж, сестра, я сильнее тебя! — скрипнула зубами Злоба. — И часа рода людского без меня не прошло!

Сестрицы вцепились друг другу в глотки, насилу Смелость и Терпение растащили их.

Слово взяла Ненависть.

— Если и есть на свете сильные чувства, то я среди них первая! — прорычала она, сверкая совиными глазищами. — Даже самый добрый и отзывчивый способен ненавидеть. Никто и ничто не сможет пресечь мою власть!

Страх скорчился в углу, не произнеся ни слова, хотя он вполне мог претендовать на победу. Скука зевала во весь рот, Презрение только фыркало и кривилось. Горе плакало, Скромность не знала, куда деть глаза, Равнодушие сидело, бесцельно глядя в небо.

— С вами каши не сваришь, — улыбнулась Снисходительность.

Тогда вперед вышла Любовь.

— Обо мне слагают стихи и песни. Я поддерживаю в трудную минуту, согреваю в холода, освещаю путь. Мое имя давно стало пословицей! Я многолика, могу исцелять, но могу и больно ранить, свожу людей друг с другом и так же легко развожу. Я заставляю плакать и вытираю слезы. Из-за меня разгораются войны, и воцаряется мир. Я созидаю и разрушаю, спасаю и гублю. Только Любовь имеет право побуждать! С Любовью нельзя не считаться!

Безумие, этот верный спутник Любви, захлопало в ладоши. Эгоизм, часто их сопровождавший, одобрительно закричал. Все чувства, впечатленные речью Любви, умолкли, признавая ее первенство. Только Злоба, Зависть и Ревность, постоянная соперница, рычали, грозя кулаками.

Услышав крики, пожаловали Качества: Мудрость, Глупость, Доброта, Милосердие, Отвага, Преданность и многие другие. В особой иерархии они стояли выше Чувств и часто разрешали их споры.

— Почему ты кричишь? — тихо спросила у визжащей Зависти Мудрость.

— Это несправедливо — признать Любовь самым сильным Чувством! Рассуди нас! Рассуди!

— Рассуди! — завыли Ненависть и Злоба, к ним присоединились Алчность и Корысть.

Мудрость только покачала головой и повернулась в сторону Любви. Та держалась достойно и ни с кем не спорила, уверенная в своей правоте.

— Не мне судить вас, Чувства. Пусть это сделает тот, кого мечтает отыскать любой человек: и злой, и скромный и ревнивый. Покажись, Счастье!

Но никто не отозвался на призыв Мудрости. Чувства в растерянности смотрели друг на друга, перешептывались:

— Счастье?

— Где же Счастье?

Но его нигде не было.

— Вечно это Счастье опаздывает! — надула пухлые губки Красота.

— Я здесь! Здесь!

Перед остальными предстало Счастье — запыхавшееся, красное, большеротое и улыбчивое.

— Какое из присутствующих здесь Чувств ты считаешь самым сильным и значимым? — спросила у него Мудрость.

Счастье задумалось, но его детское личико оставалось безмятежным.

— Я думаю, что все Чувства одинаково нужны, — честно ответило оно и улыбнулось, — ведь люди разные, и в каждом из них Чувства проявляются по-разному.

Казалось, что откуда не возьмись прилетел рой диких пчел: Чувства шептали, шипели, гудели и ругались.

— Неправда! Неправда!

— Какое право ты имеешь судить?!

Даже лидирующая Любовь не смогла удержаться от комментария:

— В отличие от других, я всегда приношу радость.

— А многого ли стоит Любовь без Счастья? — вдруг прошептала Скромность.

Любовь покраснела, потом побледнела и бесследно исчезла в водовороте ярких красок. Спор потерял смысл. Качества вернулись в свои чертоги, вскоре и Чувства последовали их примеру. Только Счастье, беззаботное, всепоглощающее и немного беспечное, осталось на месте. Ему было совестно и за свое опоздание, и за вызванный переполох, но Счастье совсем не умело лгать и всегда озвучивало свои мысли.

Что касается Ревности, Зависти и Злобы, то они были очень недовольны таким исходом.

— Пускай Любовь и унижена, мы все равно проиграли! — проскрипела Злоба. В сопровождении Мстительности, одного из самых жестоких Качеств, они подкараулили Счастье и потребовали изменить свое решение.

— Ты же Счастье, ну чего тебе стоит? — просюсюкала Зависть. — Просто объяви меня самым сильным Чувством, и Мудрость тебя послушает!

Давно смирившиеся Злоба и Ревность согласно закивали.

— Я не умею лгать, — честно призналось Счастье и попыталось незаметно уйти, но Чувства взяли его в кольцо. Счастью удалось убежать, однако Зависть очень скоро нагнала его. Чтобы спастись и не исчезнуть из жизни людей навсегда, Счастье превратилось в звезду. Там, в бескрайних просторах неба, неотличимое от остальных, оно могло ничего не бояться. Другие звезды с радостью приняли Счастье в свою семью и упросили его появляться в первую очередь.

Чувства и Качества долго искали Счастье, но так и не смогли отыскать. Только Мудрость, взглянув на небо, сумела различить там звездочку, непохожую на всех остальных. Но даже она не могла ничего изменить.

С тех пор Счастье живет на небосклоне. Днем оно тихо спускается на Землю и практически незаметно, однако с наступлением темноты появляется самым первым и указывает путь. Если вам удастся увидеть первую загоревшуюся звезду, то знайте: вам улыбается Звезда по имени Счастье.

— Занятно, — похвалил труды рассказчика Артемий, — но в чем назидание?

— Каждый видит своё. Может, весь смысл в том, что любовь не так совершенна, как принято считать? Грош ей цена, если рядом не идет счастье. Или другое: в мире нет места тому, кто высказывает свое мнение и при этом не лжет, — я пожала плечами и повторила: — Каждый видит своё.

Мы ничуть не замерзли, но настало время возвращаться. На предложение сделать визиты сюда доброй традицией мне ответили расплывчато: "Посмотрим".

Путь домой показался мне слишком коротким. Минута, и "Ниссан" свернул в знакомые с детства дворы. Прекратившаяся было снегопляска началась по новой.

— Ты не торопишься?

— Нет, — Воропаев явно хотел что-то добавить, но промолчал.

Я догадывалась, о чем он мог думать. В родном доме его ждет очередная канитель с применением подручных средств убеждения.

После обещанного разговора Галина разнесла стекла в гостиной заодно со всеми хрупкими предметами. Потом, правда, опомнилась и кинулась восстанавливать разрушенное, но согласия на развод так и не дала.

"Охота по судам таскаться — ничего не имею против. Из тебя там все соки выпьют, прежде чем дело сдвинется. А если вдруг сдвинется, такие алименты потребую, что жизнь станет не мила. Квартира-то до сих пор на тебя оформлена. Не догадалась я, дура, вовремя подсуетиться! Кто ж знал, что припечет?"

В порыве злости она много чего наговорила: и с сыном видеться не даст, и заявление напишет. Трудно ли ведьме в наше время сфабриковать доказательства вины? Все эпитеты в адрес любимого супруга не пропустила бы никакая цензура. Когда Артемий, окончательно потеряв терпение, прервал поток брани заклятьем немоты, Галина стала объясняться жестами. Высказавшись, в сердцах плюнула, разбив чудом уцелевшее стекло, заперлась в спальне и завыла, как раненый зверь. Пашка с бабушкой, которая выписалась совсем некстати, сидели в детской и ждали, пока стихнет буря. Ребенок привык к бурным ссорам, поэтому заткнул уши и спрятался под одеяло. Марина Константиновна беззвучно плакала.

Артемий не хотел рассказывать мне всё это, пришлось настоять. Нечестно будет, если ему придется воевать в одиночку. В конце концов, меня это тоже касается, напрямую и непосредственно. Может, есть какой-то способ... обезболить? Галина не производила впечатления полной дуры, не могла не понимать, что таким макаром мужа не удержишь — только окончательно испортишь отношения. Значит, решила нервы помочалить. Из вредности.