Восход над Шалмари

* * *

Она не была пьяной — вдруг понял Семен. Странно, но, несмотря на два десятка лет, отделявших его от того события, эта мысль вдруг принесла ощущение радости. 'Конечно', — подумал Семен, — 'она прошла сквозь портал — и вернулась обратно в тот же день. Часов шесть прошло, наверно. Вот и шаталась. Если Оскар прав, могла и с ума сойти. Стоп! А ребенок?'

Семен улыбнулся — неправильность, раздражавшая его при каждом обдумывании разговора с Оскаром, наконец, проявилась. Ребенку, по воспоминаниям, было года два-три, ну, не больше пяти. В соответствии с 'проблемой релаксации' пятилетнему ребенку, в один день дважды прошедшему портал, никак не полагалось радоваться жизни. Видимо, есть какие-то исключения. Возможно дело в том, что ребенок по пути 'туда' спал? Или — возник еще вариант — а если ребенок — недоразвитый, проще говоря, даун? У них же, как раз проблемы с обучаемостью, значит, наверно, и портал воздействует слабее. 'Прав ВэВэ, надо будет книжки почитать', — решил Семен, — 'Хотя вообще странно, как это ее два раза в день в портал пустили. Да еще и с ребенком'. Усмехнулся воспоминаниям: 'Что-то тут нечисто'.

Много позже Семен не раз задумывался над тем, как все сложилось бы, не повстречай он тогда Оскара. Он ведь собирался все рассказать шефу. Знал ли Владимир Вячеславович о похищении? Смог бы он сопоставить факты и понять то, что, несомненно, понял Оскар? И было ли уничтожение сорок седьмого следствием действий Оскара или произошло по какой-ѓто другой причине? Наверно, все могло бы пойти по-другому пути, если бы не случай. Одно из тех простеньких незаметных случайных событий, за которыми потом, иногда годы спустя, отчетливо видно руку судьбы. Семену случайно встретился Оскар. На железнодорожном вокзале.

У Семена дома кончилась картошка, и он собирался проведать бабу Настю, у которой в последнее время покупал всякие дары сада и огорода. Сам Семен по причине, в основном, природной лени, садом обзаводиться не собирался и все необходимые для нормального питания фрукты, овощи и прочие корнеплоды покупал у частников. С бабой Настей — маленькой сухонькой старушкой с повадками сверхзвукового истребителя — Семен познакомился на рынке три года назад и был сразу покорен ее оптимизмом и неукротимой энергией. Узнав, что старушке далеко за семьдесят, Семен удивился: бойкая говорливая бабулька никак не походила на развалину, каковыми, по мнению Семена, должны были быть все, умудрившиеся дожить до таких лет. Еще больше Семен удивился, узнав, что она одна обрабатывает сад в десять соток. Позже Семен удивляться перестал. Энергии бабы Насти хватило бы на троих и еще бы немного осталось. Летом она возилась в саду, собирала грибы и ягоды, зимой шила, вязала и вышивала, делала из заготовленных припасов сотни банок икры, салатов и лечо. И во все времена года являлась сущим проклятием для всех социальных организаций, имеющих к ней хоть самое малое отношение. Впервые попав к бабе Насте домой и, обратив внимание на характерный узкий высокий сейф, Семен узнал, что баба Настя еще и охотница. Правда, в последнее время на охоту не ходит: 'Старая стала', — пожаловалась она, возясь на балконе среди необъемлемых запасов всяких солений и варений, — 'сентиментальная, как институтка', — проносясь мимо с пятилитровой банкой в руках, — 'подстрелю зверюшку, посмотрю, и так жалко становится, аж слезы на глаза наворачиваются', — доносилось из кухни, — 'терпела, терпела да и бросила. На рынке теперь мясо покупаю'. Баба Настя прошла всю Великую Отечественную от Москвы до Берлина, причем не абы как прошла, а в войсковой разведке. Это, впрочем, Семена уже не удивило: если предположить, что в молодости у нее было энергии не меньше, то оставалось только посочувствовать бедным фрицам, имевшим злое счастье оказаться у нее на пути.

Дома бабу Настю Семен не застал, что, учитывая ее деятельный характер, было не удивительно. В обычный день Семен купил бы пару кило на ближайшем малом рынке, но была суббота и Семен решил проехаться до огорода бабы Насти. 'А не окажется ее там, так хоть прогуляюсь, свежим воздухом подышу', — решил он. В отличие от большинства местных огородников, имевших участки под городом, в Выселках, у бабы Насти огород был далеко — в двадцати километрах от городской черты. И добираться туда надо было на электричке. Поэтому Семен поехал на вокзал.

И встретил там Оскара.

Что тоже не было событием из ряда вон — шадрики действительно частенько катались на электричке, и причиной тому была вовсе не их любовь к железнодорожному транспорту. Просто через три остановки идущая к Саратову электричка выходила на берег Волги. И для шадриков, живущих в степи (которую многие назвали бы пустыней), это было зрелище похлеще, чем египетские пирамиды для среднего россиянина. Поэтому, увидев на перроне знакомую фигуру, Семен ничуть не удивился. Зато удивился Оскар:

— Шадрик, Семен. Неужели тоже решил посмотреть, не вытекла ли, наконец, вся эта вода?

— Шадрик. Да нет, мне совсем в другую сторону, я за картошкой поехал. А вот ты чего едешь? Ты-то давно уже здесь, мог бы и привыкнуть.

— Головой я привык. Я знаю, что эта уйма воды текла там тысячу лет, и будет течь еще тысячу. Сердцем привыкнуть не могу. Ты этого не поймешь. Чтобы это понять, надо чтобы сто поколений твоих предков жили там, где вода бывает только в виде лужи на дне колодца в два человеческих роста.

— Тяжелый случай, — улыбнулся Семен.

Но Оскар был настроен серьезно:

— Вода — сокровище. Нет воды — беда. Случалось, в жаркие годы целые селения вымирали изѓ-за того, что высыхали колодцы. Ты не знаешь того, что чувствует сердце, когда однажды утром вода в колодце не покрывает тот камень, который она покрывала вчера. Я смотрю на вашу воду, и сердце радуется: воды много, значит, все будет хорошо. Ты не поймешь.

Семен помолчал. Ему надо было на другой перрон, но до его электрички оставался еще почти час и Семен вдруг спросил:

— А если через портал спящего пронести, ему можно будет назад быстро вернуться? А если дур..., слабоумного, то есть, через портал провести?

Оскар удивился:

— Ты странные вопросы задаешь. Не знаю. Ты бы лучше у своих спросил, они скорее знают.

— Да я и собираюсь. Просто так, на всякий случай спросил, вдруг слышал чего.

— Нет, не слышал. И почему тебе это вдруг интересно стало? Ученым решил стать?

— Да нет, припомнил тут кое-что, — и Семен рассказал свое воспоминание о мамаше с ребенком.

Оскар задумался:

— Не понимаю. Наверное, ты ошибся. Прошлое — странная вещь. И память — тоже странная вещь. А две странные вещи — совсем непонятная вещь. Ведь ты говоришь, это не здесь было?

— Угу — не здесь.

— Говоришь, было это семнадцать лет назад? А по-нашему, значит... А в какой мир те врата ведут?

— Тайга-то? Да я не знаю. Я случайно узнал — просто списки порталов смотрел и знакомый адрес заметил. Но точно не к вам, я бы запомнил.

Запыленный динамик на столбе вдруг ожил, прокашлялся и классически невнятным голосом объявил Семенову электричку. Оскар встал:

— Ты иди, это наверно твой пой-езд пришел. А мне в город вернуться надо. Дела есть. Шадрик.

Семен насторожился:

— Так ты что-то знаешь об этом?

— Может, знаю, а может, и нет. Сейчас неважно. Потом расскажу. Шадрик.

— А что... а, черт с тобой, ладно, потом, так потом. Шадрик, — и Семен попрыгал через рельсы к своему перрону — электричка уже виднелась вдали.

И вот после этого разговора Оскар куда-то пропал. Раньше Семен не задумывался над тем, где Оскар живет и чем зарабатывает на жизнь — просто принимал как данное то, что практически каждый вечер шадрик сидел за угловым столиком в компании нескольких бутылок пива. Пропадать ему случалось, но на день-два, не больше. А тут — уже неделя, как в воду канул. Семен ежевечерне приходил в кафе, иногда пропускал кружечку-другую, иногда уходил сразу — одному сидеть было скучно.

В этот день на улице было не по-осеннему тепло, и Семен решил задержаться. Пиво оказалось и хорошим и холодным, это было приятно. Семен выпил кружку, купил еще одну и, возвращаясь, заметил грузную фигуру, примостившуюся за его столиком. Семен обрадовался было, но тут же увидел, что это — не Оскар.

— Семен Астраханцев? — спросил шадрик.

— Да, — ответил Семен и удивился — насколько он помнил, у шадриков начать разговор с малознакомым или незнакомым человеком без традиционного приветствия означало оскорбление. 'Я, наверно, должен обидеться', — подумал Семен, — 'только как, интересно, это должно выражаться? Сразу в морду или подождать немного? А если сделать вид, что ничего не случилось, вдруг вообще обнаглеет?'.

Решил просто сдвинуть брови и отвечать сухо, хотя и сомневался, что чужой заметит разницу. Незнакомый шадрик протянул какой-то предмет:

— Возьми. Оска-аир сказал тебе передать.

Семен взял. Предмет оказался чем-то вроде топорика. Скорее декоративного или ритуального назначения, нежели боевого. Рукоять, похоже, костяная, была на две трети заполнена какими-то письменами. Заостренное в виде клюва металлическое лезвие отливало зеленым. Семен сразу забыл о недавнем намерении отвечать коротко и разговор не поддерживать — у него вдруг появилась куча вопросов:

— А... ?

Спина шадрика мелькнула в дверях, двери закрылись, и спина пропала. Семен застыл перед столиком с кружкой пива в одной руке и топориком — в другой. Вроде бы, закончить разговор без традиционного прощания означало не меньшее оскорбление. 'Догнать гада, что ли?', — подумал Семен мрачно. Посмотрел на кружку пива в руке, быстро выпил и пошел домой. Настроение было испорчено.

Утром, собираясь на работу, Семен прихватил топорик с собой. Наверняка эта штука должна была что-то означать, и это что-то следовало выяснить. Семен долго раздумывал, показать ли его шефу и, в конце концов, собрался показывать. 'Уж про топорики-то ихние я знать ни фига не обязан', — решил он, — 'что я им, Миклухо-Маклай, что ли?'.

От проходной целеустремленно топали по своим делам два шадрика, вчерашнего грубияна среди них не было, а один из них, кажется, пару раз сиживал за столом вместе с Оскаром. Семен приветственно помахал рукой, но шадрики сначала уставились на него, как кролики на удава, а потом рванули прочь самым быстрым шагом. Причем один (не тот, которого Семен видел с Оскаром) все время оборачивался. 'Чего это они?', — удивился Семен, — 'дикие какие-то'. Сплюнул и пошел дальше.

Шеф стоял в коридоре рядом с дверью и разговаривал с высоким раушем.

Рауши вообще все высокие и худые, но этот был выше всех, виденных ранее Семеном. Случись тут в коридоре тренер какой-нибудь баскетбольной команды — потерял бы сон и аппетит. Разговаривали, как ни странно, не на русском, а на каком-то гортанно-рычащем языке, явно чужом. ВэВэ выглядел встревоженным, рауш, как показалось Семену, тоже. Хотя черт их разберет, этих чужих. Шеф увидел Семена, кивнул приветственно и показал руками, дескать, подожди, уже закачиваем.

Рауш сделал изящное движение, вроде пожатия плечей (ВэВэ повторил, и неплохо), повернулся и пошел по коридору в сторону портала. ВэВэ задумчиво смотрел ему вслед.

— Проблемы какие-то, Владимир Вячеславович? — поинтересовался Семен.

— Да вроде бы нет, — повернулся к нему ВэВэ, — так, то ли готовится чего-то, то ли... откуда это у тебя?

От тона, которым был произнесен вопрос, Семену сразу же захотелось оказаться в командировке. Желательно заграничной. Похоже, показывать шефу топорик все же не стоило.

— Оскар передал, — не стал отпираться Семен.

— Вот так вот сам и передал? — спросил шеф почти ласково.

— Нет, послал кого-то из своих. Редкостного, кстати, хама.

Шеф обхватил голову руками, прислонился к стене и горестно посмотрел на Семена:

— Сема, вот только этого мне и не хватало для полного счастья. Ну и на... какого хрена ты в это ввязался?

— Во что ввязался? — спросил Семен возмущенно, хотя уже желудком чувствовал: да, ввязался.

— Пошли, — ВэВэ ухватил Семена за рукав и потянул внутрь лаборатории. Подвел к книжному шкафу, схватил незнакомую Семену книгу, быстро нашел нужную страницу и ткнул в руки:

— На, читай.

Четверть страницы занимала фотография топорика, с первого взгляда видно — родного брата того, что выглядывал у Семена из пакета. Рядом шел текст: 'Кшиахн-х`ала [k∫ia:n-h`^la] 'оружие возмездия' (лееф.) ритуальное оружие племен северной части Хаксали и Акейнского полуострова (Танатос), разновидность клевца. Применяется для нанесения 'удара милосердия' в поединках мести (см. 'Алайе-ки'). На рукояти, изготавливаемой из кости, мягкого металла или твердых пород дерева, вырезаются имена тех, кому мстит хозяин К. После совершения мести над кем-либо, находящимся в списке, его имя помечается буквой 'айш' (от лееф. 'айше' — 'был'). При гибели хозяина К. передается по наследству, наследник при этом должен внести в список виновника(ов) гибели. Если гибель хозяина К. произошла в результате поединка мести, правила предписывают убийце самому внести свое имя в список и передать К. наследнику убитого. Месть считается завершенной, когда на рукояти К. не остается места для вписывания новых имен и все имеющиеся имена помечены буквой 'айш'. Такой К. считается предметом гордости и сокровищем рода, тщательно охраняется и передается по наследству. Поговорка 'У них в тиаме десять К.' (тиам — дом старейшины) указывает на древность и почитаемость рода. Размеры и форма К. четко определены в пределах племени'.

— Вот это ни фига себе, — сказал Семен, — во Оскар дает. Хотя это что же, получается его — того?

— Вероятнее всего, так. Не думаю, чтобы он стал с этим шутить.

Семен задумался, ожидая ощутить горечь потери — все-таки Оскар был для него больше, чем просто знакомым, но чувствовал только удивление. Прочитанный текст был чем-то, относящимся к средневековью и диким племенам — подсознание никак не хотело объединить его с Оскаром, пьющим 'Балтику' в кафе 'Светлана'. Семен достал топорик из пакета и принялся разглядывать рукоять.

— И где тут буква 'айш'? — поинтересовался он, — и, кстати, имя — это одно слово или несколько?

— Вот, — ВэВэ указал на волнистую черточку, — и имя — это одно слово.

— Ну, дела, — сказал Семен, — а вот этих... восьмерых, я, стало быть, должен замочить, так что ли?

— Именно так, — кивнул ВэВэ, — то есть никого ты, конечно, 'мочить' не будешь, надеюсь, у тебя хватит ума это сообразить. Томагавк свой давай сюда, пригодится в качестве экспоната. Кто-нибудь тебя с ним видел, кроме... того, кто передал? Семен виновато кивнул:

— Когда я из автобуса вышел, из дверей два шадрика выходили. Я еще удивился, чего это они такие дерганые, а теперь думаю, видимо, заметили. Да еще этот рауш, с которым вы разговаривали в коридоре, мог увидеть.

— Что Илнейал мог увидеть, это не страшно. А вот те двое — хуже. Все-таки слишком ты беспечен, Семен. Нет бы, завернуть в тряпку какую-нибудь или газету.

— Я же не знал, — ответил Семен, — и что же теперь делать?

— Да ничего. Плохо, конечно, что тебя с ним видели, но не смертельно. Не думаю, что тебе грозит большая опасность, но на всякий случай старайся держаться от шадриков подальше. И, умоляю тебя, не ввязывайся, пожалуйста, больше ни в какие истории. Особенно сейчас.