Черный завет

Злые слова перекатывались в голове, как прошлогодняя фасоль в сухом коробе. Так ли обстояло дело на самом деле, как говорила старуха, Доната не знала. Да и где отыщешь правду сейчас? День проходил за днем, стараясь причинить ей больше боли, царапая острыми когтями незажившую рану. Была ли мать виновна в тех грехах, что спешили ей приписать? Вряд ли. Доната склонялась к мысли, что мать не причем. Не зря же всю дорогу повторяла с завидным упрямством "сколько лет держалась, а тут"...

Мало ли смертей в деревне случается, кого русалка утащит, кого звери дикие загрызут, кого и вовсе Лесунья заприметит да жизни лишит. Не говоря уж об Отверженных, не к ночи будут помянуты... Во всем обвиняли мать. Только одну лишь мать? Мать лежала в земле, придавленная могильным камнем и достать ее уже не могли, значит, за все смерти придется ответить ей, Донате. Спасибо хоть, могилу не стали тревожить. Знают: потревожь душу, будет потом не упокоенная по земле бродить, сколько бед принесет. С такой — не каждая знахарка справится.

Видела Доната и местную знахарку. На следующий день после того как привели ее и в клетку посадили. Маленькую старуху, с закрытыми бельмами глазами, за руки подвели к клетке двое мужиков.

-Посмотри, Наина, что за тварь мы поймали, — пробасил высокий бородатый мужик, а посмотрел на Донату. И столько кровожадного ожидания скорой расправы было в том взгляде, что Доната, непривычная еще, дрогнула и отшатнулась.

-Рада бы посмотреть, Мокий, да не дал Отец света видеть, — ворчливо заскрипела старуха и повела крючковатым носом.

-Прости, Наина, — с готовностью извинился Мокий. — Сказал не то. Тебе решать, кошачье отродье мы поймали, или другое что.

Старуха молча стояла перед клеткой. Белые глаза щурились. Издалека могло показаться, что она действительно высматривает что-то на лице Донаты. Сизый нос с кровеносными сосудами задвигался из стороны в сторону. Она долго молчала.

Мокий переминался с ноги на ногу, безуспешно ожидая ответа. Грудь, густо поросшая шерстью виднелась в отворотах не по-деревенски яркой рубахи. Устал ждать не только он. Порывисто вздохнула и Доната, ожидая решения собственной участи. Хотя, собственно говоря, что она хотела услышать? Конец один. Сейчас ее сожгут, или через месяц, на Праздник Урожая. Прямо на следующий день, День Раскаяния. Когда каждый должен повиниться перед Отцом во всех грехах, совершенных за год. Вот и попросит деревня прощения, возложив для верности на алтарь ее сожженные косточки...

Или что там от нее останется. Еще и приговаривать будут: если солгали мы тебе Отец в раскаянии своем, поступай с нами так, как мы поступаем с врагом своим. Такую, по крайней мере страшную сказку рассказывала однажды мать. Да... сказку... мать...

Старуха молчала.

Доната перевела взгляд на второго мужика, приведшего знахарку. Жилистый, нелепый как колодезный журавль, он стоял поодаль. Поймав его взгляд, Доната невольно провела рукой по шее. Тот заметил и злорадная ухмылка искривила тонкие губы.

Мужика звали Вукол. Это он первым вышел на поляну, где перед могилой матери сидела на коленях Доната. Она услышала лай собак гораздо раньше того, когда удерживая рвавшихся с поводков псов они — торжествующие, не считавшие нужным сдерживать злобу — появились в поле ее зрения. Доната не двинулась с места. Сидела, глядя прямо перед собой и такая тоска царила на сердце, что не смогли ее вывести из состояния полной отрешенности ни рычание собак, ни скалящиеся в радостных ухмылках лица охотников, ни даже пощечина вот этого самого Вукола, что откинула голову назад.

Она, наверное, должна быть благодарной им за то, что не убили сразу. Что надели на шею железный обруч, звонко щелкнувший потайным замком — это его невольно искала ее рука, привыкшая за три дня пути поправлять клятый ошейник — и на цепи, торжественно, как одержимую демоном, ввели в деревню. Она должна им сказать спасибо — наверное — что вместо камней на нее обрушился град ругательств и плевков. Что всего лишь железный ошейник сдирал кожу до крови, а голова все еще была на месте.

-Оставьте нас, — скрипнула старуха и Доната вздрогнула. Так порой дома скрипела немазаная дверь, а маленькая Доната, устав от одиночества, пыталась распознать в том скрипе звуки человеческой речи.

Мужики не заставили просить себя дважды. Благоразумно отступив подальше, они застыли, недружелюбно поглядывая в сторону клетки. Словно Доната могла раздвинуть железные прутья и причинить вред их драгоценной знахарке.

-Да, девка, напутано у тебя. Сразу не разберешь, — старуха задумчиво покачала головой, но ответных слов не ждала. — То, что ты не Кошачье отродье, ясно это. Не пойму, зачем Рогнеда держала тебя у себя... На черный день, что ли?

Донату передернуло от злой шутки. И оттого, что злые слова соседствовали с именем матери.

-Что это еще? — старуха сморщилась как печеное яблоко. Белые глаза закрылись под тяжелыми испещренными морщинами веками. — Ты не Кошка... нет, не Кошка. Ты — хуже. Это ж надо, кого на старости лет увидеть довелось... Ладно, — она махнула сухой рукой, — конец един. Сожгут тебя, девка, на второй день после Праздника Урожая. И нам — прощенье, и тебе — избавленье от мук... грядущих... Лучше тебе, если грехи и есть — покайся перед смертью. Родственников у тебя здесь нет, — она вдруг хитро улыбнулась и Донату бросило в дрожь. Наверное, так выглядит Лесник, которым ее перед смертью пугала мать. — Вот и проклянешь кого, а все одно — не подействует.

-Что, Наина, — не выдержал Вукол, — отродье она?

-Отродье, — кивнула старуха, и уже поворачиваясь, тихо добавила, чтобы слышала только Доната. — Отродье, только не кошачье. Вот как...

Тут только почувствовала Доната, как сильно болит нога. Та, за которую укусил шакал. Пока ее на ошейнике тащили через лес, ей было не боли в раненной ноге. Боль гнездилась в душе, и при любом движении напоминала о себе острым уколом в сердце. Да таким, что перехватывало дыханье и темнело в глазах. Матери больше нет. Она лежит под могильным камнем. Больше Доната не чувствовала ничего. Даже леса. Без матери лес умер. Но не долго им быть в разлуке, скоро Доната присоединится к ней. Не сдержать ей клятвы, данной у смертного ложа. Прости, мама.

Только ночью, когда ее оставили одну, подвинув между железными прутьями плошку с водой, как собаке, Доната осмотрела рану. Всю дорогу она чувствовала, как рана то затягивалась, то снова начинала сочиться кровью. Невысокие кожаные сапоги оказались пропитаны едва ли не насквозь. Но когда Доната омыла рану, то с удивленьем поняла: не так она страшна, как представлялась. Зверь наверняка вырвал бы здоровый шмат мяса, если бы не вовремя нанесенный удар. А так — только прокушенная кожа — глубоко, но и только. Да и затягивалась на удивленье быстро.

И это была единственная радость за весь месяц, оставшийся до мучительной смерти на костре.

* * *

Раннее утро Праздника Урожая дышало тревогой. Но не новой — ночь передала ту тревогу по наследству.

Перед рассветом Доната очнулась. Холодная волна окатила измученное сердце. Слово "завтра" крепкой веревкой перехватило горло. Да так, что Донате пришлось открыть рот, чтобы не задохнуться. Еще вчера смерть соседствовала со словами "когда-нибудь, не скоро", а сегодня она прочно соединилась со словом "завтра".

Мимо пробежал мальчишка, придерживая на ходу помочи от штанов. Рыжие кудри притягивали лучи восходящего Гелиона. Доната долго смотрела ему вслед. Вот для него, босоногого пацана, и цену жизни толком не осознающего, есть слово "послезавтра". Для него есть. А для нее нет.

Послезавтра есть для стайки разодетых по случаю праздника девиц. Суетливых, крикливых и не обращающих внимания ни на кого, кроме парней. Румяные, остроглазые, в расстегнутых на плечах цветастых косоворотках, те степенно шествовали по деревенской улице. Спасибо еще: не запустил никто напоследок увесистым камнем в ее клетку. Эти парни — еще не мужики — бывали особенно меткими и только хорошая реакция спасала Донату от жестокого удара. Чаще в лицо. И вдруг ей остро, до боли, захотелось, чтобы кто-нибудь из них бросил в нее камнем. Окажись удар смертельным — много ли надо? — смерть бы кусала локти, не досчитавшись целого дня в череде томительных, пропитанных страхом дней.

Послезавтра есть даже для старухи, что проходя мимо, по привычке погрозила кулаком в сторону клетки. Старуху поддерживала под локоток девица, рыскавшая по сторонам колючим взглядом. Старуха ругалась, а девица торопливо шептала ей что-то на ухо. Видимо, успокаивала ее тем, что завтра она вдоволь насладится видом мучений кошачьего отродья.

Что-что, но к старикам в деревне относились с таким почтением, что Донате, наблюдавшей со стороны, порой становилось не по себе. Какая-то странная, обреченная почтительность. Однажды Доната стала свидетельницей того, как пожилая женщина со всего маху била палкой по склоненной спине парня. Добро бы за дело, а так — за мелкую провинность. Угораздило же того споткнуться и рассыпать корзину спелых яблок. Парень терпеливо сносил удары, не говоря ни слова, и улыбался, улыбался...

Доната, сидя на корточках, обняла колени руками. Свет, Свет, о чем она думает на пороге небытия? Ей бы о собственной участи подумать, а ее воротит от чужого подобострастия перед стариками. Кем еще станет после смерти — а ну как Марой-морочницей — жизнь высасывать из людей... Наплачутся тогда в деревне — безвинно ее на костер осудили. Наплачутся, да поздно будет.

Но зловредная мысль не принесла ничего. Даже успокоения. В горле стояли близкие слезы, а в глазах туман.

День обещал быть жарким. Доната в томительном ожидании облизнула сухие губы. Она забыла — пила ли в последнее время. Такие мелочи, как голод и жажда давно перестали ее беспокоить.

Праздничная суета началась ближе к полудню. На Донату никто не обращал внимания. Впервые с того памятного дня, как ее посадили в клетку. Только Вукол колодезным журавлем постоял у клетки, сверля ее недобрым взглядом. Стоял и терпеливо осматривал с ног до головы. Но не раздевал глазами, нет. Вид имел такой, словно мало ему было, что ее только сожгут на костре. Дай ему волю, он бы и кожу с нее живой сорвал, чтоб дольше мучилась. Да девица нарядная зачем-то, воровато озираясь — стеснялась что ли? — запустила в клетку яблоком, что упало к ногам Донаты. Большое, с румяным боком. Не гнилое еще...

Дальше был длинный безоблачный день, жаркое марево, дрожащее у дороги, топот сотен ног, обутых в праздничные сапоги, визг, крики. А ближе к вечеру хор нестройных голосов, шум далекой гулянки, девичьи мольбы прямо за сараем, звуки то затихающий, то разгорающийся пьяной свары, даже чудился плач и жалобный вой, как по покойнику... Потом все слилось в бесконечно долгий неумолчный гул.

Доната сидела у самых прутьев и провожала глазами последний в ее жизни закат. Белый диск Гелиона садился в лес. Но у самой кромки его поджидала череда жадных серых туч — предвестниц близкой грозы.

Потом пришла ночь, принесла с собой тишину и как подачку швырнула призрачную свободу. Что ж... За неимением других подарков приходилось принимать. Только ночью Доната могла позволить себе дышать полной грудью. Только ночь освобождала от вязкой ненависти, что затягивала как зыбучий песок. Далекие звезды, безмолвие, изредка нарушаемое ленивым лаем собак, да свежий ветер — единственная ласка за последнее время.

Судя по всему, собиралась гроза. Звезды постепенно скрывались за тучами. Порыв ветра, пока еще несмелого зашелестел в кронах деревьев. Вполне возможно, что случится чудо и весь завтрашний день будет лить дождь. Как же они будут жечь ее на костре — Доната не удержалась от мстительной мысли — под навесом что ли?

Деревня крепко спала. И улыбалась во сне: еще бы! У нее две радости вместо одной. Прошедшим днем — Праздник Урожая, будущим — яркий костер, на котором к вящей радости сгорит ее заблудшая душа...

-Эй, ты, — голос раздался так близко, что Доната вздрогнула всем телом, а уж, казалось бы, ко всему привыкла.

У прутьев, в углу, там где смыкалась клетка с сараем стоял человек. Лицо его скрывал капюшон. Доната обрадовалась, решив, что ее лишают самого мучительного: ожидания. Уж лучше смерть от ножа, чем на костре, в дыму, глядя на то, как жадные языки пламени добираются до беззащитной плоти.

-Эй, глухая, иди сюда, — снова позвал человек и Доната подчинилась.

Гадая про себя, что за напасть ей грозит и кто скрывается в темном провале капюшона, она подошла вплотную к тому месту, где стоял человек. Он оказался на полголовы выше ее, но лица его она не видела. Зато она хорошо слышала. Звук открывающегося замка не спутаешь ни с каким другим.

-Иди сюда, — и прутья, скрепленные навесным замком разошлись в стороны. — На, — рука протянула ей ворох тряпья. — Пусть думают, ты еще здесь. Если кого угораздит утром... Положи в угол.

Не задумываясь о том, что делает, Доната взяла груду тряпья и свалила в угол. Сойдет и так... Как можно заниматься всякой ерундой когда клетка открыта?... Она должна быть открыта... Или, показалось?

-Вот дура, руку давай. Не видишь, где открыто? — шепот раздался у самого уха. Доната ухватилась за протянутую руку. Тонкие пальцы дрогнули. — Полегче. За мной иди...

За ним идти у Донаты не получилось. В кромешной темноте она натыкалась на все, на что можно было наткнуться. Доната вдруг представила, что кто-то нарочно расставил все это на пути, чтобы она, проблуждав по кругу с неведомым спасителем вернулась назад, в клетку. Незнакомец терпел недолго. После очередного неудачного шага, когда Доната налетела на... постойте... лавку, человек пребольно взял ее за локоть. Но идти стало легче. Отсчитывая шаг за шагом, Доната недоумевала: как он ухитряется видеть в темноте? Не иначе колдовство. Вот мама тоже все в темноте видит... Видела... Доната тут же оборвала себя: о матери потом, после.

Некоторое время шли молча. Доната очень хотела задать вопрос, так и вертящийся на языке "куда мы идем", но в последний момент испугалось звуком своего голоса спугнуть удачу. Когда-нибудь же дорога кончится?

Или кончится темнота.

Незнакомец убыстрил шаг и ей пришлось сделать то же самое. Напряженно вслушиваясь в ночную тишину, Доната вдруг отчетливо поняла, что не слышит дыхания незнакомца и мгновенный озноб пробрал ее тело до костей. Панически отшатнувшись в сторону, она ощутила на предплечье — даже сквозь рубаху — ледяное рукопожатие, в котором было мало человеческого, и испугалась еще больше.

-Тпру, — как лошади приказал незнакомец и, наконец, шумно вздохнул. — Осторожней не можешь?

Услышав его дыхание, Доната счастливо улыбнулась — как мало оказывается для счастья надо — и успокоилась. Хотя бы не кровопивец, уже радость.

Сколько времени прошло, Доната не знала. Она впала в забытье. Шаг за шагом, шаг за шагом в пустой темноте. Скоро ей стало казаться, что они попросту топчутся на месте и ничего вокруг не меняется. Недалеко то время, когда наступит рассвет и неприглядная истина предстанет во всей своей "красе". Снова деревня, снова сарай, снова клетка... И костер.