Перемирие

Я остановилась и облокотила на каменный зубец. Поля в этих краях пахали с осени, и до самого подножья Мглистого расстилалось море вывороченного чернозема, только у реки зеленели озимые. Черная, слежавшаяся комьями земля блестела на солнце. А впереди были горы. Мглистый хребет заворачивал с юга к востоку, невысокий, с пологими склонами, поросшими лесом, сглаженный временем, словно песчаный гребень детской лопаткой. А за ним виднелись синеватые склоны других хребтов, все выше и выше, — великая горная страна Севера, которую до сих пор даже на карты не нанесли целиком, ибо там, лиг за сто отсюда, начиналась уже вотчина нильфов.

Узкая быстрая река со светлой меловой водой петляла в полях; на противоположном обрывистом берегу были сенокосные луга, и желтела пожухлая, невысокая, мало отросшая после июльского покоса трава. Маленький, со спутанной гривой, словно игрушечный жеребенок бродил там, опустив голову к самой траве. И пока я смотрела на эту картину, мне вспомнилась стихотворение Ван Вэя:

Вновь стало ясно — и открыты

Передо мной полей просторы.

Вся грязь и пыль дождями смыты

Везде, куда ни кинешь взоры.

Ворота дома Го далеко

Видны у самой переправы.

А там селенье у потока,

И луга зеленеют травы.

Сверкают белыми лучами

Среди полей реки узоры,

И показались за холмами

Вдали синеющие горы.

Здесь в пору страдную в деревне

Не встретишь праздных и ленивых.

И юноша, и старец древний-

Все дружно трудятся на нивах, — вполголоса проговорила я.

Правда, поля были пусты, и ни одной живой души не видно было за пределами крепости, но во мне свежи были еще впечатления от нашей поездки. Что, интересно, будут обо мне думать, если кто-нибудь услышит, как я читаю стихи на крепостной стене? И тут же раздались шаги — знакомая легкая и осторожная поступь; и резкий голос с едва заметным поозерским акцентом спросил:

— Кого ты высматриваешь?

Я даже не пошевелилась, но легкий налет мечтательности исчез — как ни бывало. Крупный мужчина в сером свитере обошел меня и сел между зубцами стены. Кейст, которого недавно перевели с восточного участка. Я смотрела на знакомое, за два месяца до мельчайших подробностей изученное лицо, широкое, грубоватое, изрытое оспинами, с крупным ртом и необычайно яркими зелеными глазами. Я смотрела, как уже привычным для меня жестом он приглаживает вечно растрепанные светлые волосы, и молчала.

— Они приедут сюда, так? Что ты молчишь?

Кошачьи зеленые глаза внимательно смотрели мне в лицо.

— Приедут, — сказала я вяло, — Но, видишь ли, тебе не полагалось об этом знать.

— И кто так решил? — спросил он, усмехаясь, — Ты?

— Хэрринг, — сказала я, и он замолчал.

Этот мужчина был почти на двадцать лет старше меня и оттого держался со мной на равных. Я помню, когда его только перевели к нам, я считала его одним из тех Охотников, которым не суждено подняться по иерархической лестнице выше звания офицера; "чувство Воронов" у некоторых бывает словно приглушено, а по возрасту он мог бы уже быть стратегом. Но прошло несколько дней (и несколько стычек с Воронами), и я обнаружила, что этот человек чувствует Воронов гораздо лучше меня, но вот дара предвидения он был лишен начисто.

— И остальные тоже знают о Воронах? — поинтересовалась я. Так, на всякий случай.

— Торренсов среди них нет, так что вряд ли.

Вот именно. Я тоже так думала; офицер, конечно, мог догадаться, но младшие рядовые — вряд ли, а старших рядовых со мной действительно не было: только кейст, три адрая и мерд. Я смотрела на Мглистый, на реку и на холмы за рекой: жеребенка уже не было.

— Кто-то говорил мне, что ты тоже северянин, — сказала я.

— О да, правнучка Лорель, — кейст отсалютовал мне открытой ладонью, — Только у Лорель Дарринг ведь не было детей. Ты об этом знаешь?

— Я никогда не интересовалась этим.

— Да, — сказал он.

И это тихое сочувственное "да" несколько разозлило меня, а он продолжал:

— А я постоянно об этом думаю. О прошлом. Я не думал, что мы заедем так далеко на Север. Мне ведь было уже пятнадцать, когда меня забрали. Уже не так легко все забыть, как в детстве.

— Да, — сказала я тихо, хотя мне-то эти проблемы были незнакомы. Меня освободили от подобных проблем и от тяжести воспоминаний — как будто отнять у ребенка память так же просто, как забрать ключи от крепости, — Где ты родился?

— В крепости Орла.

И впрямь близко.

— Это мешает, — говорил он, — Воспоминания мешают, правда? Жаль, что нет способа от них освободиться. Они тянут тебя назад. Ты никогда не замечала, что, чем позже ребенка забирают, тем меньше он может на этом пути?

— Ты действительно так думаешь? — сказала я, — Вряд ли это так, иначе хэрринги бы...

— Может быть, а может, и нет. Но знаешь, как говорят Вороны? Они говорят, что те, кто уходит в миры духа, теряют чувство своего "я".

— Освобождаются от своей личности?

— Что-то вроде того. А воспоминания — это и есть "я", в сущности. А знаешь, что они еще говорят? — сказал он, довольно улыбаясь, — Меня всегда занимала эта фраза. Они говорят, что некоторые души никогда не попадают в сети реального мира.

— Как-как?!

Довольный, он повторил.

— Они, правда, так говорят? Ты сам это слышал?

— Да. Это еще там было, под Ростокой, в Поозерье. Местность там пересеченная, там раньше какие-то поселения были. Мы устроили на Воронов засаду, и под одним лошадь оступилась на краю рва. Всадник-то был дарсай, так бы мы его в жизни бы не взяли, но он позвоночник сломал при падении...

— И что вы с ним сделали? — спросила я, невольно улыбаясь.

— А ты как думаешь? Привязали к дереву и костер под ним развели.

— Этим дарсая не проймешь.

— А чем его проймешь? С дарсаями пытки вообще не действенны, но надо же было пользоваться ситуацией.

— И что, сказал он что-нибудь?

— Вот это и сказал. Мы аж с ребятами дрова раскидали, чтобы не умер раньше времени, и насели на него: что имел в виду? А он и говорит, таким как мы, как я и как вы, приходиться жить и проходить путь духа от начала и до конца, а некоторые души никогда и не покидают тех миров.

— И что дальше?

— Умер он, что дальше. Нет, сказал он это, конечно, из зависти. Повиси тут на дереве с перебитым позвоночником и с ногами в огне, и не такое скажешь. А уж тем, кто ушел в миры духа, отчего не позавидовать. Тем более тем, кто пребывает там постоянно.

— Ты думаешь, это действительно так?

— Да вот я с тех пор и думаю об этом, — смущенно усмехнулся он, — Слушай, а ты совсем не вспоминаешь свою семью?

— Нет, — сказала я, а Мглистый был прямо передо мной, и лес золотился на склонах под лучами полуденного солнца — остатки осенней роскоши. И где-то там скрывалась Кукушкина крепость, которая должна была стать главным в моей жизни, но не стала.

— Ты их чувствуешь? — спросил кейст, имея в виду Воронов.

— Нет еще. А ты?

Он вздохнул, сел поудобнее и только потом сказал:

— Что-то очень далекое, — и тон у него был извиняющийся, — Очень далекое. Но они едут.

"Некоторые души никогда не попадают в сети реального мира, — подумала я, — Ну, надо же".

Глава 2 Вороны.

Солнечные дни догорели. Уже третьи сутки было так пасмурно, что даже днем повсюду зажигали свечи. Даже в полдень казалось, что уже поздний вечер, так серо и сумрачно было. Дальние заснеженные пики скрывал густой серый туман. Сплошная пелена заволокла все небо, и ниже ее ветер гнал темные клочья облаков — на север, в подарок нильфам. Их страну уже, наверное, завалило снегом.

Здесь снег еще не ложился. Крупные слипшиеся хлопья снега, падая на землю, тут же таяли, и двор был покрыт лужами. В лесах облетели последние листья, деревья мокро чернели на склонах Мглистого, и только нахохлившиеся кусты вдоль дорог сохранили потемневшие скрученные листочки. В распаханных полях крупные комья вывороченной земли размокали, превращая поля в непролазное болото. Осень уходила, уступая место зиме. Как сказал поэт:

Солнце с луною

Никак не хотят помедлить.

Торопят друг друга

Четыре времени года.

Ветер холодный

Обвеял голые ветви.

Опавшей листвою

Покрыты дальние тропы.4

Дороги раскисли, превратившись в грязное месиво, в котором увязали телеги. Все сельские работы давно уже завершились, но из дальних деревень все еще везли в крепость продовольствие. Я не знала, а оказалось, что крепости Птичьей обороны взимали дань с деревень, находящихся под их защитой.

Окна моей комнаты выходили на задний двор, на амбары и кладовые. С раннего утра и до позднего вечера въезжали в ворота телеги, по две-три связанные в составы, нагруженные мешками и корзинами; их тянули низкие, с широкими спинами и толстыми ногами крестьянские лошади, так не похожие на наших нервных поджарых южных скакунов. На юге крестьяне пахали на буйволах, и таких грубых крестьянских тяжеловозов я еще не видела, и они поразили меня, южную лошадницу, своим покорным, тупым, бессмысленным видом; такие неясные были у них глаза, ничего не выражающие морды со свисающей по обе стороны расчесанной грубоволосой гривой особого, никогда не виданного мной палево-серого оттенка.

Теперь по утрам меня будили разговоры крестьян, сгружавших под окнами мешки с зерном и картофелем, корзины с яблоками и плодами лунного дерева, большие оплетенные бутыли с вином. Я никогда не любила крестьян, ни наших южных, загорелых, в белых рубахах, невысоких, горбоносых и вертлявых, ни крупных светлоголовых северян; все они казались мне совершенно непонятным, особым человеческим племенем, с которым мы говорили на разных языках. На северных крестьян я уже достаточно насмотрелась. И эти, приезжавшие в крепость, были совершенно такие же: очень крупные полные светлоголовые люди с серыми глазами и широкими плоскими лицами. Мужчины одевались неярко, бесцветно, в серые домотканые одежды, женщины же, напротив, были в разноцветных юбках, кофтах, платках и лентах. Они подъезжали на телегах к амбарам; женщины забирались на телеги и, вставая во весь рост, передавали мужчинам мешки и корзины. Они шутили и смеялись, по-северному мягко и протяжно выговаривая слова. Этот мягкий говор запомнился мне еще с предыдущей поездки в северные княжества — к главе Волынского воеводства; я привыкла совсем к другой речи, на юге слова произносят резче, словно копируя карканье каргского языка. И вот по утрам я просыпалась под их разговоры и, закинув руки за голову, лежала и слушала эти, чуждые мне, мягкие протяжные звуки, олицетворявшие для меня весь Север с его лесами, болотами и большими многолюдными деревнями.

Но в то утро меня разбудила Ольса. Я не спала уже, в общем-то, скорее дремала, не желая вставать (в царившем сумраке пасмурной снежной погоды хорошо было спать допоздна — под тяжелым теплым одеялом, на мягкой кровати); но сквозь дрему слышала уже звуки пробуждающейся крепости, шаги в коридорах, звуки подъезжавших под окна телег, скрип их колес, изредка ржание лошадей и зевоту возниц. Быстрые шаги в коридоре, отчетливый стук острых каблуков и шелестящие рядом шаги в мягких туфлях, приблизившиеся к моей двери, вырвали меня из приятного дремотного состояния. Я открыла глаза, и в этот же миг Ольса, как всегда без стука, решительно отворила мою дверь и вошла в комнату, таща за руку миниатюрную девушку в зеленом платье, расшитом голубым и алым кружевом. Девушка едва поспевала за широкими шагами Ольсы и путалась в своей пышной, с двойными воланами юбке.

— В чем дело? — спросила я, высовывая растрепанную голову из-под одеяла.

Ольса остановилась, дернув девушку за руку. Ольса была еще непричесанна, с растрепанными, до пояса спускающимися буйными кудрями и в утреннем просторном белом платье с широким и глубоким вырезом. На талии платье было стянуто серебряным поясом с кистями. Лицо ее, чисто умытое, еще без косметики, имело странное выражение: оно было строго и даже сердито, а вместе с тем казалось, что она едва удерживается от смеха.

— Эта девочка, — сказала Ольса своим ясным спокойным голосом, резко и отчетливо выговаривая слова, — утверждает, что один из твоих людей набросился на нее с... мм, весьма определенными намерениями.

Я зевнула и потерла еще не проснувшиеся, слипающиеся глаза.

— А у этой девочки есть имя? — спросила я.

— Это Иветта, моя горничная.

— Вот как? — сказала я, переводя взгляд на девушку.

Нельзя сказать, чтобы я была шокирована этим известием или хотя бы удивлена. Я ожидала чего-нибудь подобного: мужчины есть мужчины. Но девочка была не так уж хороша собой, во всяком случае, не настолько, чтобы нарушать ради нее законы гостеприимства и доставлять мне лишние хлопоты. Я в упор разглядывала ее, бледневшую и красневшую под моим взглядом. Никакая она была не красавица, даже напротив. Обыкновенная невысокая худенькая девчонка, курносая, с мелкими рыженькими кудряшками и зеленоватыми наглыми глазами. Расфранчена она была как канарейка: губки подкрашены, глазки подведены, медные кудряшки собраны на затылке в пышную прическу, а спереди и с боков заколоты золочеными заколками, на худенькой, из кружевных воротников выступающей шее висело ожерелье из мелких зеленых камушков, и платье было все затейливое, с узким глубоким вырезом, обшитым пышным кружевом, с лифом на шнуровке и пышной юбкой.

— Ну, так что, Иветта? — сказала я тем ледяным тоном, какими обычно разговаривала с провинившимися детьми, не удостоившимися еще звания мерда. Честно говоря, я сама не понимала, о чем я спрашиваю ее, но этот начальствующий тон всегда хорошо удавался мне, и особенно он был хорош для того, чтобы прятать за ним растерянность или подступающий смех, а сейчас я чувствовала и то, и другое.

— Я... — начала Иветта и замолкла.

— Что ты?

Девушка молчала. Ольса сделала круглые глаза. Я вздохнула, села на кровати, спустив ноги на пол, и натянула на плечи одеяло. В сиреневом одеяльном коконе, я, наверное, выглядела смешно, но желание смеяться у меня пропало: дело все-таки было серьезное (хоть и казалось совсем идиотским) и могло дойти до ссоры с хозяевами. Впрочем, хозяйкой тут была Ольса, и непохоже было, что она способна с кем-то ссориться.

— Хорошо, — сказала я, подумав и поболтав в холодном воздухе босыми ногами, — никто на тебя не набрасывался, это ясно. Может быть, он даже не приставал к тебе, а просто заговорил, но я все равно хочу знать, кто это был. Говори, Иветта, или ты язык проглотила?

Ольса, возвышавшаяся над маленькой Иветтой, встряхнула ее за плечи. Девушка заплакала и стала вытирать слезы остренькими кулачками.

— Как он выглядит, девочка? Не заставляй меня повторять вопрос дважды.

— Рыжий, — выдавила она сквозь слезы.

Ну, тут уж мне все стало понятно.

— Ясно, — сказала я, даже развеселившись слегка, — Уведи ее отсюда, Ольса. И можешь ее не наказывать.

Лицо Ольсы вытянулось.

— Я и не собиралась, — сухо сказала она, — Но я надеюсь, своего человека ты накажешь.

— Я поговорю с ним, — отозвалась я ехидно, — но не более того. Твоя горничная такая красотка, как ему, бедняжке, было удержаться?