Неизвестный мир. Черновик

— А девушка, может и не очнуться. А про груди... Мне кажется это не просто обморок. Обморок, какие имеет симптомы, а? У нашей жертвы, если по-книжному, должны отмечаться: резкая бледность, пульс малый либо вовсе не определяющийся, дыхание поверхностное. Она, разве выглядит бледной? Пульс у нее нормальный. Вообще такой пышущей здоровьем она никогда не выглядела, — он тараторил, стараясь побыстрее сообщить мне информацию, судорожно перехватывая воздух для новой фразы.— И, последнее, очнуться она должна была примерно через минуту. А без сознания она уже, — взгляд на часы, — 20 минут примерно. Я о таком не знаю. Моих знаний мало, я понимаю. Но это не обморnbsp;ок, хоть что со мной делай, не обморок.

— Ты что так кипишишь, ведь тебя никто ни в чем не обвиняет? Ну, не приходит в сознание, ну, значит, это какая-то разновидность, которая тебе неизвестно, а может, и науке неизвестна. Разве мало сегодня всего странного произошло? А как она обычно выглядит, говоришь?

— Ну, вся такая вечно умирающая...— спохватился парень, что про знакомства проболтался. Поздно. Когда понял, что и я сообразила, что он мне только что открыл душу, сразу сник и как-то съежился: плечи опустил, руками обхватил себя и повернулся ко мне спиной, то ли чтобы я не видела его глаз, то ли чтобы самому в глаза мне не смотреть.

— Ты почему скис? Я ведь не собираюсь тебя пытать о причинах и следствиях, и ты мне не обязан отчитываться. Давай лучше помогу шину держать, а ты будешь ее крепить.

Говорила я вполне серьезно, ну, нужны мне его личные переживания? Еще окажется история про несчастную любовь, а я все же чувствительный человек в этом плане, могу и заплакать. Ха-ха. Да, кстати, тот мужчина, который девушку помогал нести, по собственным уверениям с ней не знаком, увидел, что без движения — подошел, а она просто без сознания. А вот этот мальчик, он хоть знает ее, а с ней не остался. Это его что ли тревожит?

Я встала на колени тут же, у ног девушки, соображая на ходу, как бы взяться за дело, пока Максим занят своими чувствами. Чтобы там ни было, а уже включила его в круг буквально-таки близких друзей на этом празднике жизни. Да, и не думаю, что на самом деле, он провинился в чем-то серьезном. Не редко мы казним себя гораздо сильнее, чем окружающие за поступки, которым, думаем, что только мы можем дать оценку, ведь, как бы только мы знаем причины наших действий. Забываем, что при избытке чувств совершаем порой вещи в другое время и при других обстоятельствах совершенно нам не свойственные и где-то даже противоречащие характеру. Так что Максим либо снимет груз с души, поделившись со мной своими переживаниями, и выслушает мои успокоительные слова, либо будет киснуть, снедаемый муками совести и дальше.

Молодой человек мерил шагами колею от автобуса, то удаляясь от нас с блондинкой, то приближаясь. В конце концов, что-то важное решив для себя, он взъерошил совершенно мальчишеским движением короткие русые волосы и направился прямо ко мне, видимо, восстанавливать свое мироощущение.

— Скажи, что мне делать? Я боюсь повредить ей ногу еще больше, — начала я наш разговор.

— Просто держи палку по обе стороны ноги, плотно прижми к коже, — максим подал мне две самые прямые веточки, которые только возможно было отыскать в это недотемноте, длинной 50 см каждая.

Опустившись на колени с противоположной стороны от ног девушки, он начал крепить шину. Всю процедуру мы провели в молчании, не в тягостной, а спокойном, рабочем. Самым сложным было устроить ногу на возвышении, чтобы закрепить шину.

— Кстати, Максим, ты не видел поблизости одного очень высокого рыжеволосого мужчину или может статного брюнета с многочисленными порезами на руках? — я предприняла еще одну попытку разговорить молодого человека.

— Нет. Честно сказать, — начал Максим, — я был очень занят с Любой, чтобы по сторонам смотреть. Ну, приходили сюда пара человек с поляны, но на описание твое не похожи. Просили осмотреть.

— Да-а-а-а-а.

Максим вновь принялся возиться с шиной и больше не обращал на меня внимания. А мне вот было о чем подумать.

Разумней всего предположить, что ребята пошли по следам автобуса, посмотреть, а то и добраться до шоссе, позвать на помощь. Следы шин от того места, где мы орудовали с Максом, всего через 20 метров скрывались то ли за поворотом, ли вообще пропадали. Край поляны с моего теперешнего положения рассмотреть, вообще, не представлялось возможным. Темно. Наверное, все же пойти в лес ребята не решились бы. Героизм-героизмом, (ну, или отчаянье-отчаяньем), но в густом лесу, под кронами деревьев, куда и солнечным свет днем проникает с трудом, сейчас не видать ни зги. Только руки-ноги ломать.

Ну, еще можно было предположить, что они вместе, так сказать, для храбрости, пошли писать... Таких вариантов можно насочинять массу.

— Уже все, закончили. — уверенный и спокойный голос Максима отвлек меня от размышлений.— Как, думаешь, может костер развести? Или перенести Любу на поляну, там, по-моему, уже горят несколько костров. Оставлять тут ее нельзя, насекомых кучааа, фу, мерзость....— проговорил парень, прицельным ударом ладони, лишая жизни очередного комара.

Его слова вернули меня к насущным проблемам:

— Макс, иди на поляну, спроси там у старших, куда сдавать еду и питье. Они там решили между собой, что все национализируется и будет выдаваться в виде пайков, каждому по равной доле.

— Приехали, — на лице Максима, впервые промелькнул намек на улыбку. — Вот так, и строился социализм, да же?

— Ага, наверное. Не знаю, я не такая древняя, как сейчас выгляжу. Там двое главных. Мужчина с волосами до плеч и кр-у-упная женщина в зеленой блузке и темной юбке.

— Какая ты политкорректна, — протянул он, поднимаясь с колен.

— Всегда. И попроси, чтобы сюда кто-нибудь пришел и помог перенести Любу.

— Угу.

Отряхнувшись, Максим пошел на поляну.

Он вернется скоро, а уже после того, как я передам с рук на руки Любу, схожу по этой темной дорожке, образованной колесами автобуса, узнаю, куда она ведет. И еще одна зарубка на память — поспрашивать про водителя. Он сюда завез, пускай и вывозит или хоть объяснит, что произошло.

И пяти минут не прошло, как пришли трое молодцев и отнесли Любу на поляну к костру, я только надеялась, что они сообразят положить ее на какую-нибудь подстилку и поближе к теплу.

Прежде чем отправиться по дорожке (больно она темная и страшная), я обошла автобус, ожидая, что осмотр даст какие-то новые факты. Свернув к левому боку машины, я стала освещать его поверхность светом от дисплея мобильника.

Краска с автобуса была нещадно содрана. На желтом остались коричневые и зеленоватые полосы. То здесь, то там проступал металл. Лес не очень-то хотел нас пропускать. Там, где удалось нам проехать либо передвигаются только пешеходы, либо какой-то легковой транспорт. А, возможно, дороги и вовсе не было. Мог ли автобус протаранил чащу? Воооопрос.

Вот, что привлекло мое внимание — открытая водительская дверь. Казалось, водитель скрылся по-тихому, сразу после остановки. Хотя почему скрылся? А может он уже там на поляне? И не скрывается и все уже все знают, пока я тут торчу.

А может он скрывается, пытаясь затесаться среди пассажиров? И не отличить его от других незнакомых лиц. Ни тебе фото, в рамочке с надписью "Ваш водитель", ни фирменной одежды. А может он выпал где-нибудь по дороге? Нет? А чем не версия? Да, не это важно. Прямо завтра сутра и стоит приступить к его поиску. Утро вечера, как говорится...

Я потянула водительскую дверь на себя. Опрос опросом, а заглянуть и поискать какие-нибудь приметы и вещи водителя — не лишнее.

Высоко, конечно, лезть в кабину. Под педалями и на коврике кроме грязи ничего не оказалась. Приборная доска и руль, тоже ничего для истории не сохранили. Пришлось подняться на ступеньку и осмотреть водительское сиденье. И здесь — пусто. Зато над спинкой водительского места был прикреплен кармашек. Пошуровав там рукой, я нашла плотное портмоне, связку ключей и носовой платок, мужской, размером с небольшую простыню, и очень надеялась, что чистый.

Портмоне — это ведь личная вещь человека, там деньги могут быть, карточки, фото! Рыться там противозаконно и бессовестно.

Я еще минуту помяла приятную на ощупь кожу портмоне в руках и, забыв о приличиях и совести, открыла его.

Совесть вообще странная вещь. Вот когда я в первом классе подняла красивую ручку из-под своей парты и спрятала ее в свой пенал, она меня просто замучила. Пришлось выяснить, чья ручка и вернуть. А вот когда, там же в начальных классах, я подножку мальчику поставила, и он протаранил лицом дверь класса, разбив нос в кровь — не мучила. О чем это говорит? Что совесть дама непостоянная, может прийти и мучить из-за пустяка, а может и лежать вверх пузом.

-кх-кх, — тихо, но с восклицательными нотками в голосе прокашлял кто-то за моей спиной и моя душа чуть не рассталась с телом. На пару секунд, я застыла, прижав к груди портмоне, и крепко схватившись за сиденье.

— Не собираешься от туда спускаться? Если нет, то можешь не рассчитывать на ужин.

Незаметно сглотнув страх, я спрыгнула на землю.

— Александр, на фига так пугать? — вызверилась я на него.

— Никакого умысла. Честное слово — я думаю, будь у меня зрение по лучше, я смогла бы рассмотреть все эмоции Александра. А так мне могло и показаться, что он издевается.

— Уж, я бы тебе сказала. Как шпионить за девушками...только воспитание не позволяет. Я засунула портмоне в карман джинс, не обращая внимания на Алекса.

Ночь, наконец, решила заявить свои права над светлым небом. Пока я копалась в вещах водителя, на улице стало немного темнее, но звезд все же нельзя было рассмотреть. Белые ночи. Куда уж тут денешься. Зато Александр мог не рассмотреть моих манипуляций с портмоне...

Подсвечивая себе сотовыми телефонами дорогу, мы обошли автобус впереди и направились к костру.

— Александр, ты случаем не знаешь, как зовут распорядителя банкета?

— Николай Петрович. Вот он у горы с едой. Если не ошибаюсь, женщинам полагается пара глотков питьевого йогурта и несколько долек шоколада. Наше место, вон там.

Александр указал на ближний к костру край ствола старого крупного дерева, на котором уже сидел Степан.

Выпив причитающуюся норму йогурта и взяв шоколад с собой, я направилась к Степе и Александру.

Возле костра сложно было разместиться всем. Кое-где у костров, как и у нашего, лежали бревна, но многим пришлось усесться на земле и далеко от тепла. Наверное, хорошо, что я не застала сцену дележа мест. Ничего приятного, надо полагать.

Помимо нашего костра, на поляне были большой, почти пионерский костер, непонятно какими силами и кем созданный, и еще два поменьше, ютящиеся у самого автобуса. Возле одного я заметила Максима, склонившегося над Любой. Она так и не пришла в себя. То ли чувство вины, то ли симпатия, а может и родственные узы держали его около ее импровизированного ложа из веток и травы. Очень ответственный молодой человек. Я свернула к нему.

— Максим, ты ужинал?

Я села около него, стараясь немного отстраниться от жаркого пламени

— А? — Максим был сейчас явно не здесь. Он растерянно улыбнулся и, наконец, обратил на меня внимание.

— Я спрашиваю, ты ел?

— Ну, я не хочу.

— Когда захочешь, ничего уже не останется, а ты единственный сведущий в медицине здесь человек. Тебе силы нужно не только для себя, а для Любы и других, — я старалась не напирать, говорить спокойно и ласково, как с капризным маленьким ребенком, но терпения начало меня подводить и раздражение уже сквозило в голосе. А кто сказал, что я спокойный, уравновешенный человек? И вообще, раздражение — закономерный итог тяжелого дня. Но Максим-то не причем во всей этой истории. Я предприняла еще одну попытку.

— Давай я тебе принесу еду?

— Не надо, Лен. Спасибо. Я сам о себе способен позаботиться, — последнюю фразу Максим особенно выделил.

Видимо, мне следовало, понять его ответ так, что "я не ребенок, отвали".

— А поесть все же нужно. Я ведь не шутила, что еды тебе может не хватить. Ты посмотри, — я указала Максиму на стремительно уменьшающуюся горку еды, под натиском пассажиров. — Неизвестно еще что принесет нам завтрашний день, а эта еда закончится уже сегодня и, возможно, твою долю отдадут кому-нибудь другому.

— Ладно, — вздохнул Максим, и бросил очередную веточку в костер. — Я подожду здесь.

— Хорошо, очень хорошо.

Я побежала к Николаю Петровичу. Для Макса удалось выбить два печенья, и пол стакана воды и, ввиду, особой ценности Макса, Н. П. даже не упирался и выдал все без пререканий.

НА обратном пути к костру нашего доктора я ловила на себе недовольные и голодные взгляды пассажиров, которым пришлось довольствоваться меньшим количеством провизии. Однако еду удалось донести в целости и сохранности, люди были, может, и злы на свою судьбу, но, слава Богу, не агрессивны. Уже не агрессивны.

Ел Максим быстро и без аппетита. Через минуту, мы уже общались. Он рассказал, что в течение сегодняшнего вечера к нему обратились 10 человек. В основном мелкие порезы, ушибы, вывихи. Остальные предпочитали обходиться без помощи, хоть было видно, что как минимум половине пассажиров требовались перевязки и обеззараживание ранок. С другой стороны, те медикаменты, которые удалось собрать по пассажирам и те, что были изъяты из аптечки водителя, почти закончились. Особый спрос был на зеленку и перекись водорода, как и следовало ожидать.

Максим был плохим информатором: с самими пациентами почти не общался, разве только они пытались с ним заговорить, но наш доктор все пропускал мимо ушей и не смог рассказать ничего дельного, ничего, что могло бы пролить свет на произошедшее.

Хоть я спросила все, что хотела у Максима, но все же задержалась около него на несколько минут. Пыталась подбодрить, развеселить.

Как шут, я вообще, очень даже ничего. Но балагурить по заказу — это к профессионалам. Мне это сложно. Но я попыталась и все же увидела улыбку Максима и блеск в глазах. Если кому-то принес пользу, значит, день удался, не так ли?

Я вспомнила пару студенческий историй, обильно приправленный выдумкой, и сама хохотала над ними, не меньше Максима. Смех — лучшая разрядка для такого тяжелого дня. Это точно. На прощание я чмокнула Макса в щеку и побрела к своему костру.

Степа встретил меня широкой улыбкой и хитринкой в глазах, как будто знал что-то очень личное. От меня он получил только хмурый и усталый взгляд. Свое ехидство ему придется засунуть куда-нибудь подальше, он не похож на того человека, который способен меня смутить. Рыжий.

Парадоксально, но за нашим костром помимо нас троих устроились еще только трое человек, и все мы поровну поделили места и тепло костра. Я. Степа и Александр занимали бревно на одной стороне костра, а, напротив, на траве и частично одежде устроилась другая тройка. Общий разговор стороны не поддерживали.

Я села на землю, лицом к костру, удобно устроив спину на покатом бревне. Оно было сухим, теплым и пахло лесом — лучшего нельзя было и пожелать. Вся эта обстановка ужасно напоминала туристический лагерь,... только без песен и спиртного. Подумалось даже о шашлычке. О, с каким бы удовольствием я его съелаааааа. Яркие фантазии привели к обильному слюноотделению. Кыш, соблазн! Срочно нужно переключиться. Кажется я очень давно, не смотрела на огонь...