| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Когда Дышло открыл глаза, уже вечерело, дорога была пустынна, а на дощатом боку их бочки красовалась неприличная надпись, выведенная каким-то малолетним пакостником с помощью древесного угля. Дышло растолкал приятеля и потянулся за кружкой (в отличии от других водо-, медо-, пиво— и виновозов, моховские пивовары ставят бочки краном не назад, а к себе поближе, чтобы удобнее было наливать между делом. У перевернутой бочки краник торчал вверх, и из него пупырился слабенький фонтанчик. Скоро и он иссяк, тогда пришлось вытащить краник и вместо него вставить в дырку соломинку.
Вот так и получилось, что, если солнце еще и не село до того, как путешественники въехали в город, то только потому, что оно, подобно Оглобле, заснуло, пьяненькое, у себя на дороге. Пивовары ехали и играли в рифмы, народную гномью игру. При этом, не утруждая уставшие за тяжелый день мозги, они просто пели про все, что видят вокруг себя.
— Лес кругом стоит дремучий, — начинал Оглобля.
— Елки, пни, репей колючий!
— Видишь, белка поскакала.
— Чтоб ты, рыжая, упала! — пожелал белке Дышло.
— Эх ты, конь ты мой, конек! — пропел Оглобля, любовно охаживая Калигулу вожжами по тугому желтому крупу.
— Быстроногий, как пенек, — критически добавил Дышло.
Обогнув несколько березок, они увидели за поворотом каменные стены Драконьего Угла.
— Эх, стена моя, стена! — тут же придумал Дышло.
— Ты мне на фиг не нужна! — поддразнил стену Оглобля.
— У ворот стоит солдат. — сообщил Дышло приятелю.
— Нам не больно-то он рад, — ответил Оглобля, наклонясь по ходу дела к часовому и нарочно дыхнув перегаром ему в недовольную рожу.
Въехав в город, гномы запетляли по знакомым улочкам, выбираясь к постоялому двору, хозяин которого много лет составлял им компанию, дополняя ее до счастливого числа "три".
— Глянь, какие терема!
— Мне что город, что тюрьма!
— Сколько в городе девчонок!
— Высосут нам весь бочонок.
— Ну-ка, Дышло, дай кремень, — попросил Оглобля, достав трубку и кисет с табаком (точнее, выдержанной в моховском пиве деревянной трухой).
— Расстегни на мне ремень! — задорно отвечал не наигравшийся Дышло.
— Я вот тебе сейчас расстегну, — сердито пообещал Оглобля. — Я с тебя его сниму и по голой твоей заднице твоим же ремнем тебе надаю... Дашь кремень мне или нет?
— Ты мне кум или сосед? — гнул свое стихотворец.
— Я тебе твоя смерть неминучая, если не угомонишься, — сообщил Оглобля и потянулся к другу, чтобы легонько ткнуть ему в зубы, натянув при этом вожжи. Калигула повернул голову, и, увидев, что хозяин тормошит его без дела, дернул телегу, чуть не сбив с ног пешехода, молодого красивого эльфа. Эльф от испуга вскрикнул и неловко посторонился.
— А ты больше лезь под копыта, — раздраженно посоветовал Оглобля, редко извинявшийся, если только перед каменными троллями с Огненных Водопадов, да и то когда их не меньше трех. — Да ты чего, парень?! Стой! — заорал он, рванув на себя вожжи, потому что молодой эльф, услышав пожелание, немедленно нырнул Калигуле под ноги и тут же получил от злого конька подковой по носу.
Гномы вытащили прохожего из-под коня, коню дали в зубы, потом — еще раз (за то, что укусил Оглоблю), эльфа усадили на мостовую, прислонив к чьей-то двери, сполоснули ему разбитый нос пивом и кое-как размазали грязь по его модному сиреневому сюртуку, чтобы не так в глаза бросалась.
— Парень, — позвал Дышло. — Эй, приятель! Командир! Ты меня слышишь или как? Оглобля, пощупай-ка у него, где там сердце бьется.
— Я у него лучше изо рта понюхаю, — насупился Оглобля. — Это до чего надо допиться, чтобы лошадям под ноги прыгать!
— Дурак ты бесчувственный, что ты знаешь, у парня, может, молодая любовь не задалась, вот он и хотел концы в воду.
— И что, надо сразу напиваться в дрибадан? — стоял на своем развернувший вдруг антиалкогольную компанию Оглобля. — Как чего не так, давай, парень, дуй крепкую!
При этих его словах лежавший без движения молодой эльф, не открывая глаз, препротивно вытянул губы трубочкой и подул оратору в лицо.
— Ты смотри, жив, значит! — обрадовался Дышло.
— Куражится еще, алкоголик, — Оглобля недовольно отвернулся от воздуха из чужого рта, потом спохватился и принюхался: — Надо же, не пахнет! Чем же это он так надрался, что и без запаха? Гадость какая.
— Эй, милый, глаза-то открой, — позвал Дышло.
Новый знакомец послушно открыл синие, как озерная глубь, раскосые глазищи и, не мигая, молча уставился на Дышло.
— Чудной он какой. Совсем уже с панталыку сбился. Что, друг, жена тебя бросила? Так тебе и надо, пьянице. Сиди теперь, кукуй.
— Ку-ку, — слабым голосом отозвался раненный.
— Вот тебе и "ку-ку"!
— Ку-ку.
— Ку-ку да ку-ку, у тебя что, мозги на боку? Я же тебе говорил: у него белая горячка.
— Иди, милый, поправься маленько, — пожалел эльфа Дышло. — Пивко — первый сорт, сразу жить веселее станет. Вот тут, видишь, соломинка торчит.
— Ишь ты, как присосался, да, это мужик конченный. Посторонись-ка, дай и мне сосануть......
На миг Оглобле вдруг показалось, что их новый знакомец распятерился: распался на двух одинаковых синеглазых эльфов, щербатую толстуху в красной юбке, пожилого троллийца с седыми висячими бровями и лысой рогатой головой и еще какую-то тварь, то ли собаку, то ли ящерицу, то ли вообще гусеницу семиногую. Но гном зажмурился, на ощупь нашел отверстие в бочке, глотнул — и все прошло.
— Вот дурная моя голова, — пробормотал пивовар, — заразился я, что ли.
— А помнишь, Оглобля, Кукух рассказывал, у них в городе какой-то лекарь чудесный поселился? Он еще одного магистратора пользовал. Тот еще никак облегчиться не мог, все злой ходил.
— Точно, он еще ему тростиночку в задницу совал......
— Во-во.
— И дул туда!
— Дурак, что это тебе, лягушка, что ли? Он ему через зад в пузо какого-то снадобья налил, тот сразу и выздоровел. Так все прямо теперь изо рта на пол проскальзывает, как у утки, чуть не на ходу. Называется очищение, душевное и телесное.
— Да, после такого дела душа точно от тела очистится...... А чего ж он своего снадобья этому страдальцу просто из стакана не дал?
— Не знаю, может, тот пить не хотел. Горькое, может.
— Надо было ему пива моховского нацедить, сразу бы все сладким стало. А стал бы отказываться — через тростиночку залить, — внес свою поправку в курс чудесного лечения Оглобля.
— Балда, вон оно, твое пиво, до чего беднягу довело: жена бросила, жить не хочет, совсем с катушек сбрендил. И еще белая горячка. Сходи, милый, к этому лекарю, я вот только не знаю, где он живет. Он чего-то в тюрьме, я слышал, одно время сидел, но ты не бойся, не по врачебной части, так, может, украл что-нибудь. Или, знаешь, спроси этого магистратора. Он теперь продристался, авось не съест. Как, бишь, его зовут-то?.. Имя такое, змеиное... Змий...
— Зеленый, — подсказал Оглобля.
— Погоди ты, трещотка...... Кобрус... что-то вроде "Уж Гадюкус", наверно.
— Ладно, найдет, не по имени, так по следам, если этот Гадюкус теперь на ходу облегчается.
5
Господин Гад Гидрус, член городского совета, магистратор и магистр алхимии, метр, стоял на верхней площадке единственной дозорной башни Драконьего Угла бок о бок с командиром городского гарнизона, господином Эльвином Сухим Ручьем. (Вообще-то, по первоначальному замыслу градостроителей дозорных башен должно было бы быть двенадцать, но построили только одну, а до остальных все руки не доходили. Спасибо хоть наконец заделали оставленные для них бреши в стенах, а то простоял город триста лет в виде загона для стрижки овец на одиннадцать персон. Красиво было бы, конечно: "Вдали показались мощные стены и башни города Драконий Угол." Но ничего не поделаешь, если найдется какой-нибудь бездельник, которому не жалко времени про нас написать, придется ему начинать как-нибудь вроде "Вдали показались мощные стены Драконьего Угла почти совсем почему-то без башен, с заложенными глиняным кирпичом и кое-как оштукатуренными под камень здоровенными прорехами." Правда, добрую половину кирпича жители тут же расковыряли и наделали лазеек — далеко стало к себе на огороды ходить.
Стоявшие рядом на башне мужчины явно не питали друг к другу теплых чувств: командир гарнизона курил трубку и все время норовил надымить в лицо магистратору, а магистратор каждый раз, когда командир отворачивался, кроил надменную мину его рыжему затылку. Кроме того, командир только что съел бутерброд с куском жареной свиной вырезки и майонезом и уже успел пару раз вытереть сальные пальцы о новую мантию соседа. Оба озадаченно разглядывали с высоты странное явление природы — клин леса с погибшими по неизвестной причине, вчера еще здоровыми, елками. Все ели на этом месте скукожились, завернулись кольцами и спиралями, как обгорелые спички, но при этом следов огня нигде не было видно. Стволы и ветви несчастных деревьев истончились и перекрутились, словно выжатые, но безжизненная, загнувшаяся крючком, хвоя держалась на них, даже не пожелтев. На больном пятачке стояли еще два дуба и много кустов ведьминого орешника, которые в отличие от елок чувствовали себя по-видимому превосходно.
-...... среднего размера, таких много, — говорил Сухой Ручей. — Подлетел, дыхнул огнем — и поминай, как звали.
— Так значит, дракон, — Гад Гидрус строго посмотрел в плутоватые глаза начальника стражи, тут же сбежавшие от его взгляда куда-то вбок. — А почему же его никто не видел? Дракон прямо под стенами города елки травит, а никто ни сном, ни духом.
— Ну, может, он и не средний, а совсем маленький дракон, никто и не заметил. А может, он ночью прилетал... Ночью ведь темно, — напомнил командир.
— Ночью летают только совы.
— Мало ли, что у него случилось. Имеет он право у подружки задержаться?
— Хорошо, допустим, у твоего дракона были причины не спать после отбоя. Но как он умудрился так ловко плюнуть огнем, что сгубил полтора гектара леса в пяти верстах под собой?
— Допустим, он снижался.
— Зачем?
— Что ты пристал? Откуда я знаю, зачем? Увидел оленя и решил поохотиться, — Сухой Ручей понимал, что несет полную чушь, и знал, что Гад Гидрус в курсе, что он понимает, ему даже было немножечко стыдно за себя. Единственным его утешением было то, что Гаду Гидрусу тоже было за него стыдно, что у них такой непутевый командир внутренних войск. Однако Эльвин держался стойко, он предпочитал свалить происшествие хоть на драконов, летающих по ночам от любовниц, хоть на ежика кудрявого, чем признать, что в его районе случилось что-нибудь чрезвычайное, требующее внимания органов внутренних дел.
— Теперь я понимаю, — оживился господин Гидрус, сощурив зеленые удлиненные глаза в кислой улыбке. — Дракон просто хотел поохотиться, но так как лицензии у него нет, он решил это сделать ночью. Он, наверно, очень боится наших лесничих. Они ему солью в прошлый раз в задницу засадили.
Эльвин молчал, насвистывая, не решался согласиться с этой ахинеей и нарваться на новые издевательства.
— Ты только вот что мне объясни, — продолжал не дождавшийся ответа магистратор. — Как этот охотник не только увидел в темноте за семь верст...
— Уже за семь, — буркнул под нос Эльвин.
— Что ты говоришь?
— Ничего.
— Эльвин, смотри на меня, я с тобой разговариваю. Как он за семь верст увидел не только, что там в темноте под ним маячит — лес или речка, но и оленя углядел? У дракона что, бинокль с собой был?
— Олень, может, большой встретился, — тихо сказал командир, но тут же встрепенулся и заговорил бойчее: — Дракон смотрит и думает: "Ого, какой здоровенный олень, я такого в жизни не видел. Конечно, сейчас ночь и я очень тороплюсь домой, но такой случай упускать нельзя. Спущусь-ка я вниз и поохочусь!" — и Эльвин нагло улыбнулся магистратору.
— Шутишь, значит! Шутить ты потом будешь, когда ты это все перед городским советом расскажешь, а пока объясни мне почему от драконова огня нигде отметин не осталось?
Эльвин совсем извелся и за это втихаря наступил Гидрусу на подол длинной мантии и начал возить ногой по полу.
— Позволь мне представить себе всю картину целиком, а то я что-то не успеваю за тобой. Значит, речь идет об одном совсем еще маленьком, но морально неустойчивом дракончике, который периодически задерживается до темноты у некой своей пассии. Но, видимо, жену он еще не готов бросить, поэтому ночевать он всегда отправляется домой, беря с собой бинокль и, наверно, фонарик какой-нибудь, чтобы не врезаться над облаками в таких же пошатучих драконов, сиринов...
— И сов, — вставил Эльвин.
— Спасибо. Так вот, прошлой ночью он увидел оленя такого большого, что чуть не столкнулся с ним лбами. "Ого, какой большой олень, " — подумал наш дракончик. — "Сейчас я на него поохочусь. (Дома мне все равно жена за опоздание поужинать, наверно, не даст. Хорошо еще, если в пещеру впустит.) Только огня своего мне жалко, а застрелю-ка я его, пожалуй, из ......"
— Бинокля! — догадался командир гарнизона.
— Нет, из фонарика, — зашипел Гад (долго шутить у него никогда не получалось). — Я изложу все это на бумаге, а ты распишешься.
Эльвин победно ухмыльнулся и высказал новое предположение:
— А, может, это и не дракон, а ветер какой-нибудь тлетворный.
— Ну да, — устало сказал магистратор. — Эльвин, сопротивляться бесполезно, тебе все равно придется расследовать это дело.
— Какое дело — об убийстве елок?! — взвился давно ждавший этого заявления командир. — Что тут расследовать? Стояли елки и засохли. Кому что непонятно? Какая разница, жучок их попортил или зараза какая завелась? Нам теперь все дела бросить и бежать в лес короедов давить?! А если ты гриппом заболеешь, мне что, отправить полторы сотни солдат ловить твоих микробов?
— Очень много дел у вас! — рассердился Гидрус, не слишком уважавший боевые и служебные качества внутренних войск города. — Пить, хулиганить и девок водить на сторожевую башню, якобы окрестностями любоваться! Ты не хуже меня понимаешь, что перед нами не потрава, а какое-то неизвестное ужасное явление.
— Ты алхимик, вот ты явлениями и занимайся. Мы, если расследуем дело, то понятно, с чего начинать. Вот: есть пострадавший, есть место преступления. Кто он такой? С кем у него были плохие-хорошие отношения? Что соседи знают? Какие у него привычки? А тут что? Пятьсот пострадавших и всех зовут одинаково — "ель вечнозеленая, елкум палкум". Соседи ничего не видели и не слышали, сами скукоженные рядом стоят. Кому это было выгодно? Вон тем двум дубам, что ли, которые целехонькие остались?!
— Как алхимик, я могу тебе сказать, что, если это дело чьих-то рук, то тот, из кого они растут — очень опасный тип.
— Колдуны чертовы! — взорвался Сухой Ручей. — Не сидится на месте спокойно! Наверняка, эльфы поработали, сволочи! Друзья природы, шишку им еловую вместо носа. Высосать всю силу из гектара здоровых деревьев!
— Не надо так грубо про нас, — спокойно попросил Гидрус, чистокровный, проведший детство в домике на дереве, эльф (хотя его имя и повадки наводили иногда на мысли о неком змеином родстве). — Ты сам нам не чужой, эльфиец.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
