Цивилизаtion (полная версия)

— Там, откуда я пришел, люди умеют очень многое. Они видят и слышат друг друга на расстоянии, носят оружие, которое пробивает любую броню, летают по небу как птицы. Я хочу научить твое племя удивительным вещам. И если я делаю то, чего никто не понимает — это потому, что я делаю что-то новое. Вот для чего я прошу помощи твоих людей и буду просить в дальнейшем. Ты их вождь, они покорны тебе. И если веришь мне, то помоги. Чтобы ты тоже смог делать удивительные вещи.

Произнося эти пафосные слова, я старался делать большие паузы, но когда закончил, Тыкто все равно задумался очень надолго. Видно было, что мозг старается изо всех сил понять больше, чем то, на что был способен. Наверное, это как если бы мне кто-то рассказывал теорию струн, убеждая, что именно эта система объясняет устройство мироздания. Я бы понял каждое слово в отдельности, но общий глубинный смысл...

Тыкто внимательно посмотрел мне в глаза преданным взглядом и, наконец, сказал:

— Гным, я хочу летать по небу, как птица. Я верю тебе.

Я не удержался и крепко обнял его.

Часть вторая. Лиа

Глава 31

'Зеленый свет' был получен, и теперь предстояло разработать план для интеллектуального рывка вперед.

Очевидно, что ставку следовало делать на молодое поколение, которое и должно было построить новый мир уже через пару десятилетий. Сравнивая здешних обитателей с современными людьми, я уже давно понял, что самостоятельно взрослый туземец доходит до уровня развития пятилетнего ребенка. Нет, физическое развитие было на высоте. Наблюдалось даже превосходство в реакции, выносливости и силе по сравнению с нынешним, ослабленным вредными привычками и диванным образом жизни населением. Но вот интеллектуальный рост был ограничен: как и пятилетние дети, туземцы умели считать до ста, обладали простыми эмоциями и скудным словарным запасом. При этом у меня была уверенность, что возьми я шефство над младенцем, через пять лет он начал бы считать не хуже Тыкто, а вдобавок выучил алфавит и русский язык без акцента.

Но обучение карапузов хоть и значилось в списке моих задач, сконцентрироваться я решил на подростках. Буквально через пару лет от них можно ожидать серьезного подспорья в быту и производстве. Юный Том был тому наглядным примером. Я решил повторить историю успеха и объявил интеллектуальную мобилизацию.

По всем трем племенам был брошен клич, что мальчики и девочки от десяти до пятнадцати лет должны прибыть на вступительный экзамен. Через три дня около моего лагеря толпилось примерно восемьдесят подростков, которых я расселил по специально построенным шалашам. Во избежание конфузов, были организованы женские и мужские кампусы.

Для начала мне нужно постараться отделить сливки. Подросток проходил десятиминутный тест, в котором я определял его потенциал. Система баллов была простая. Знаешь, сколько тебе лет, проходишь дальше. На глаз сравниваешь кучки из пяти и шести зерен, отвечая, какая из них больше — еще один балл. В куске глины я проделал отверстия, в которые требовалось вставить цилиндр, кубик, треугольник и еще пару форм. Справился за полминуты — отличные мозги. Не понял, что от тебя хотят — возвращайся в кампус.

Подобная методика давала примерно двадцатипроцентный фильтр. Имена тех, кто проходил тест, я записывал в свою глиняную табличку и затем переселял умников в другие шалаши. К концу второго дня я обработал почти всех абитуриентов и уже имел семнадцать или восемнадцать поступивших. Утомленный долгими упражнениями с весьма слабыми интеллектуальными визави, я устало попросил зайти следующего кандидата. Это была девушка. Лет тринадцати.

'Четырнадцать' — показала она на пальцах, когда я спросил ее о возрасте. Довольно легко были пройдены и остальные тесты, порой ставившие в полнейший тупик моих собеседников. Я заинтересовался этим подростком. Девушка из племени команчей была спортивного телосложения, как и большинство дикарей, проводящих время в поисках еды, но не худющая, как многие недоедающие подростки. Правильные черты лица я бы назвал даже симпатичными, особенно по контрасту с виденным здесь за последние пару лет.

Не желая отпускать ее, я предложил еще несколько тестов. Зерна были разложены на столе в определенном порядке, затем я убирал их, предлагая восстановить фигуру. Сначала зерен было три, затем четыре, пять, шесть... Похоже, что я имел дело с доисторическим вундеркиндом.

— Как тебя зовут? — спросил я, приготовившись вписать ее имя в свою таблицу.

— Лиа, — ответила она и подняла на меня глаза.

Луч заходящего солнца прошел через узкую щель моего окна и осветил ее лицо. По моему телу пробежали мурашки. На меня смотрел тот взгляд, который сложно перепутать. С этим ощущением иногда сталкиваешься, находясь за рубежом. Ты встречаешься глазами с человеком и понимаешь, что перед тобой именно русский. И, более того, ты точно знаешь, что про тебя думают точно так же, нисколько не сомневаясь в наличии краснокожей паспортины в твоем кармане. Не знаю, описал ли я этой аллегорией свои чувства в тот момент, но этот взгляд как будто заглянул в мое сознание.

'Я тебя понимаю, — говорили эти глаза, — и гораздо больше чем остальные'.

— Лиа, — повторил я, — ты молодец. Тебя проводят в новый дом.

Следующие собеседования я провел как в тумане, не выпуская из головы эту встречу. В результате экзамена я отобрал двадцать человек, включая Тома, которым предстояло пройти обучение многим вещам — элементарным и не очень. Оставшуюся молодежь я определил в подмастерья к своим отцам, если таковые у меня где-то работали, или на те участки, где не помешала бы помощь. Вот так, походя, было изобретено ПТУ.

Новый подход к подросткам требовал новой дисциплины. Помимо основной работы мальчики каждую неделю проходили двухдневную практику, добывая пищу рыбалкой или охотой. Вечерние часы были посвящены спорту. Девочки же факультативно работали со шкурами (для этого пришлось убедить Ыкату разрешить подобную практику), делали веревки, посуду, готовили еду и плели корзины. А раз в месяц, по воскресеньям, все могли видеться со своими семьями на большой ярмарке.

Быт простых подростков стал более упорядочен, а двадцать самых смышленых получали вместо трудовой повинности дозу интеллектуальных инъекций. Я не стал мудрить и, по сути, скопировал начальную школу. Были обязательными русский язык с алфавитом, русский язык с изучением слов, письмо — пока через рисование палочек и кружочков. А также математика и что-то вроде труда с природоведением. Последний урок был подобием внеклассной прогулки с учителем. Мы ходили по различным производствам, где объяснялись основные истины — почему что-то делается именно так, а не иначе. Я объяснял принцип палки-металки, вращения водяного колеса, кипения воды от костра и множество других бытовых вещей. Дети с любопытством внимали.

Не буду скрывать, что я часто обращал внимание на Лиу. У меня появились к ней скорее отеческие чувства, ведь, по сути, я годился ей в папы, а она была еще ребенком. Но это были именно чувства, которые я не испытывал уже очень давно. Частое общение в течение нескольких месяцев, проведенных мной в качестве учителя начальных классов, невольно сблизило нас. И Лиа нередко оставалась после уроков.

Это был тот тип ученика, который всегда хотел знать больше других. Учащимися, как и через много тысяч лет, окончание урока воспринималось с радостью. Лиа же была жуткой 'почемучкой'. Она задавала вопросы, не желая ограничиваться стандартными объяснениями. Писала, читала, считала и говорила вдвое больше, чем остальные ученики. Пытаясь найти пределы ее логического мышления, я загадывал ей загадки, ребусы с палочками, вроде таких:

Переложить две спички, чтобы получилось четыре квадрата. Незаконченных квадратов и других фигур быть не должно.

И прочие головоломки и шарады.

В какой-то момент я научил Лиу играть в крестики-нолики и вызвал искреннее ликование, когда, поддавшись, позволил ей зачеркнуть три символа.

Так у меня появился соперник по примитивным играм. Начав с бирюлек, где из кучи палочек нужно доставать верхние, не тревожа остальные, я через некоторое время сделал из глины домино, а затем и нарды. Жизнь обогатилась игровым общением. Это было потрясающее чувство отрешения от доисторической реальности.

Впрочем, моя программа интеллектуального развития общества вовсе не ограничивалась Лией. Поняв, что игры вроде домино — это не шахматы, и даже элементарные навыки позволяют с интересом соревноваться, я ввел дополнительный игровой урок для всех студентов. Забавы с кубиками, в которых фишкой следовало дойти до финиша, позволяли быстро освоить счет в уме до двенадцати. Игры на реакцию, где нужно схватить деревяшку после выпадения определенной суммы на кубиках, тоже развивали скорость счета. Через полгода мои двадцать подростков уже были вполне интересны как общество. Я бы оценил их навыки на уровне современных семилетних детей, способных к логическим выводам и непрямолинейному мышлению. Проводя время с учениками, я то и дело ловил себя на мысли, что не чувствую гигантской временной пропасти. Конечно, были свои лидеры, вроде акселерата Валу, который в свои четырнадцать выглядел на все двадцать и при этом отличался довольно приличным интеллектом. Были и отстающие, которых я планировал оставлять на второй год. Но в целом я оставался доволен результатом.

Понимая, что с двадцатью даже самыми смышлеными помощниками продвинутое общество не построить, я обратил свои силы на массовое воспитание детей. Все, кто был еще мал для поступления в мой университет, разбивались на три группы. Двух-трехлетние дети, способные ходить и отлученные от материнского молока, сдавались в ясли, где основное обучение сводилось к игре в деревянные кубики, сортер, перебирание зерна, развивающее мелкую моторику, а также к демонстрациям табличек с гласными буквами. Подобные ясли были организованы в каждом племени. От двух до пяти женщин следили за детьми и кормили их.

По соседству находился детский сад для детей четырех-шести лет. Это уже были довольно активные ребята, у которых помимо игр в племени, состоящих из догонялок, пряток, возни со всякими предметами вроде детских тачек, посуды, игрушечных инструментов (я сразу приучал детей к взрослой жизни) проходили занятия с учителем, где требовалось зубрить все буквы и учиться считать до пяти. Также организовывались вылазки на практику, как и у более старших товарищей. Я ломал стереотип тотального мужского превосходства, устроив так, что девочки и мальчики учились вместе. Различия были только в трудовом воспитании, в остальном же программа особо не отличалась.

Дети от семи до десяти были уже практически полноценными членами общества, поэтому их учебная программа походила на ту, которую я преподавал в своем вузе, с одной лишь разницей, что учителя у них были мои же студенты. Обучая детей, я готовился к тому, что по достижении десяти лет ко мне в классы будут приходить уже умеющие читать и считать лицеисты, что должно сильно ускорить дальнейший учебный процесс.

Детей было много. Очень много. Так что пришлось создать целый архив с личными делами. Учет мне нужен был прежде всего для того, чтобы понять их склонности и потенциалы. Общество неизбежно ждало расслоение на ремесленников, управленцев, воинов и, увы, бездарей, и я не хотел тратить время на последних.

Мой новый лагерь все больше разрастался. За полгода с момента, как я понял, что необходимо обучать молодое поколение, в нем появились еще две большие каменные постройки. Сначала был выстроен учебный класс со светлыми окнами, небольшой керамической доской, на которой я писал углем, и лавками с партами. Следом была возведена кухня, на которой женщины занимались готовкой уже не под открытым небом, а на плитах, используя разделочные столы, доски, острые ножи и прочую кухонную утварь. Питание также происходило по распорядку, сидя за столами и с использованием приборов. Это был прогрессивный центр цивилизации. Я планомерно повышал культурную планку.

На кухню, как и в мой дом, была проведена вода — она постоянно требовалась для готовки и мытья посуды, а часто таскать ее неудобно. Чтобы не снижать давление на колесо, я подключил кухню к своему водопроводу, разделив потоки. Что-что, а с едой у меня был полный порядок. За два с половиной года готовка блюд стала комплексной, с фаршировкой и использованием трав. Методом проб и ошибок я, наконец, получил из молока кислые продукты, и теперь в арсенале поваров находились простокваша, кефир и даже сметана с маслом. Нагревая кислое козье молоко, я изобрел что-то вроде сыра, и моя кухня по праву могла считаться лучшим доисторическим общепитом. Не хватало, конечно, специй и пшеничного хлеба с макарошками, но в остальном рацион отличался завидным разнообразием.

Помимо студентов, в новом лагере жили около десяти женщин, обслуживающих кухню и смотрящих за скотом, больше пятнадцати работников, связанных со стройкой или стройматериалами. А также два человека для выплавки руды и четверо охотников, выполнявших роль ночных сторожей. В общем, более полусотни жителей. Все они строили свои шалаши неподалеку от моего дома, делая их из жердей и веток. В каждом из таких строений спали от двух до шести человек. Делать традиционные вигвамы было расточительно — шкуры использовались лишь как одеяла, чтобы не продрогнуть ночью.

Тыкто все чаще оставлял меня одного, следя за порядком в своем племени, но такое поведение вовсе не означало, что мы отдалились друг от друга. Он все равно оставался для меня самым близким человеком в этом мире, и я периодически делился с ним своими решениями и донимал просьбами. Каждый раз я настойчиво предлагал ему переехать наверх и построить отдельный дом, и каждый раз получал отказ. Тыкто ссылался на то, что в этой пещере жили все его предки, и покинуть ее означает проявить к ним неуважение.

— Мертвые могут отомстить, несмотря на гнет из камней, — объяснил он мне как-то раз свое решение. Против этого довода аргументов у меня не нашлось.

Я хотел как можно скорее придумать способ переманить Тыкто и всех его жителей к себе, но пока не понимал, как.

Глава 32

Шли месяцы, и я видел, как моя образовательная программа приносит плоды. Усердное обучение молодого поколения привело к тому, что даже те, кто не были напрямую связаны с уроками, получали свою толику знаний. Общество взрослело: дети определенно становились смышленее, сельское хозяйство постепенно вытесняло охоту, и на первое место выходило умение делать что-то полезное для использования в быту. В племени Чука благодаря трудовой практике часть подростков начала плести веревки. Качество было пока слабое, но кое-куда они все же годились. Чуть позже подобное произошло с лепкой из глины и плетением из прутьев. Продукты производства менялись внутри племени на еду. Появлялся класс ремесленников.

Несмотря на то, что терялась моя монополия на создание некоторых продуктов, мне не только не хотелось пресекать эти процессы, но я даже поощрял их. Например, предварительная сушка и обжиг керамики требовали точного соблюдения технологий и детального объяснения, которое я незамедлительно предоставил Чуку, узнав о высоком проценте брака в его продукции.