Морана-2

— Отделение, сворачиваем за мной: привал.

Взгляд девушки-из-сна пошел назад, и сразу стало видно, что она не одна такая, решившая устроить странный ночной велопробег по бездорожью. Хотя? Нет, в зеленовато-сером тусклом сиянии заиндевевшего разнотравья было отчетливо видно, что грунтовая дорога как раз-таки наличествовала — просто по ней уже несколько месяцев никто не ездил.

— У-ух! Вернусь после войны домой, мотоцикл себе куплю!

Хотя холодная ночь позднего октября в этот раз была раскрашена в унылую серую зелень, видимость была просто отличной; а недостающую яркость красок обеспечивали пять мужчин-велосипедистов, переливающихся в ночи всеми оттенками оранжевого и алого... Фу! Один из них торопливо соскочил со своего велосипеда, отбежал на десяток шагов и принялся окроплять промерзшую землю умеренно-багровой струей, думая, что девушки-наблюдательницы его не видят!

— Точно, Петруха! Только не купишь, а мы у гансиков всем нам по штучке трофеями возьмем...

— Да где ж ты их возьмешь, если мотоциклистов с конца лета не видели? Покончалися они, фрицы мимо нас только на бронемашинах катаются!

— Главное, чтобы трофей был с упругим и мягким седлом...

— Ха-ах, да, было бы неплохо приехать с войны домой на личном "Ханомаге"!

— Карлуха, ты мне специально насест потверже выбрал, да? Я уже не знаю, натер я там себе, отбил или отморозил!..

Осторожно пристроив основательно нагруженные чемоданами и ящиками велосипеды к чахленьким кустам на обочине грунтовки, и скинув с плеч солдатские ранцы и карабины Маузера — пятеро молодых мужчин тихо переговаривались и совершали энергичные махи руками-ногами, разминая уставшие от однообразной работы тела. А девушки-наблюдательницы тем временем невозбранно их разглядывали, давно уже привыкнув к странному виду красноармейцев, и даже выучив их по именам и фамилиям. Самый большой и высокий был ефрейтором-пулеметчиком Карским: здоровяк был безнадежно влюблен в отрядную радистку Катерину, не замечая ее заинтересованных взглядов и намеков-приглашений к более близкому знакомству. Одно слово, мужчина: хоть и красавчик, а все одно чурбан! Куда интереснее был Вилен Голиков: волевой, решительный и сообразительный — вот только он уже был женат и счастлив в браке. Весельчак и балагур Дашук за своей живостью и постоянными смешками скрывал глухую тоску и тревогу по близким, которых должны были эвакуировать куда-то за Урал — а вот успели ли? И адреса не было, чтобы написать матери-отцу и младшим братьям... Еще один ефрейтор, Петр Тычина, вызывал в незримых наблюдательницах противоречивые чувства, которые были отзвуками тех, что испытывала сама девушка-из-сна. Вроде бы надежный и исполнительный парень, но иногда что-нибудь брякнет, или даже утворит по простоте душевной, и — хоть стой, хоть падай! Ну и кандидат в члены партизанского отряда рядовой Биссинг: этот тоже был надежным и исполнительным, однако внутри него прочно укоренился вымораживающий страх. Он старался, истово исполняя не только все приказы девушки-из-сна, но даже легчайшие намеки на них, и так же истово верил в ее снисходительное обещание — что Карл не только выживет, но и благополучно вернется домой с войны, на которую никогда не хотел попасть. Может, поэтому его и пощадили, сочтя полезным...

— Отделение: ко мне!

Прекратив ленивую разминку, бойцы быстро подошли к предводительнице ночного велопробега, разглядев в тусклом свете убывающей луны прямоугольные кусочки чего-то темного и твердого в ее руках.

— Всем съесть и запить из этой фляжки. Один глоток, не больше.

Команда была из тех, которые выполняют с удовольствием: несколько минут только и слышалось довольное чавканье, с которым велосипедисты разжевывали и глотали сначала довольно-таки вкусный пеммикан с сушеной вишней, а затем фруктовые батончики. Глоток чего-то горького и вяжущего тоже оказался очень даже в тему, разом погасив легкий огонь на губах и языках начинающих гурманов: закончив исполнять приказ, пять пар мужских глаз ожидающе уставились на кормилицу и поилицу.

— Теперь разбираем это.

В отличие от девушки-из-сна, ее спутники ночью видели плохо — однако знакомую им круглую баночку из крашеной жести все же опознали. Впрочем, те, кто ее не разглядел, все равно вспомнили кусочки шоколада характерно-треугольной формы.

— Тащ командир, это ж панцершоколад?! Тот самый?..

— Молодец что не забыл, Дашук. Берем по одной, рассасываем не торопясь.

Себя обладательница нежного голоса немецким армейским стимулятором обделила. Вместо этого она, отойдя в сторону, подняла взгляд в ночное небо: откликаясь на ее желание, в наполненной звездами чаше небосвода медленно выцвел узкий серп луны и рваные клочки темных туч — а вместо них налилось силой и яростно заполыхало самое настоящее полярное сияние. Нереально-красивое, ближе к земле переливающееся теплой палитрой из нежной лазури и синевы; но чем выше уходили всполохи его света, тем сильнее они наливались холодом фиолетового пламени. Так красиво..."

Мария-Соледад словно бы всплыла из уютной теплой толщи ярких грез в скучную и грубую реальность, на самой границе сна и яви ощутив сначала вездесущий запах карболки — а затем и жесткость деревянной лавки-лежака. Глубоко вздохнув, она без особого на то желания откинула старенькое шерстяное одеяло, и, по-прежнему не открывая глаз тягуче потянулась. Тут же поморщилась, ощущая знакомо-привычную тяжесть в голове и висках... А вот если бы сразу открыла глаза, то к ней бы добавилась и легкая дезориентация с тошнотой: однако Соледад уже была опытной путешественницей по снам, и не торопилась вскакивать на ноги. Зачем терпеть дурное самочувствие, если надо всего лишь немного обождать? Несколько минут, и ее разум сам вернется в норму, перестав различать зыбкий флер магнитных полей, многоцветное сияние тепловых излучений и все то прочее-непонятное, что она регулярно видела в своих снах. К слову, раз от раза время такого ожидания увеличивалось: раньше все проходило почти сразу же, а сейчас расширенное восприятие держалось почти целых полминуты — да и потом изредка возвращалось, накатывая словно бы короткими приступами странной хвори. И даже не сказать, чтобы прям неприятной: возможность уверенно диагностировать у ранбольных высокую температуру одним лишь беглым взглядом, изрядно экономило Марии-Соледад время и силы... А недавно она поймала себя на том, что во время постановки капельниц безошибочно находит кончиком иглы даже самую вялую вену: просто потому, что прекрасно ощущает русло кровотока на сгибе чужого локтя. Причем не видит, а именно что четко ощущает: так странно — но опять же, очень удобно!

— У-у-а-а-ах!

Рискнув приоткрыть веки, советская испаночка поглядела на завозившуюся неподалеку подругу: Аня тоже не торопилась открывать глаза и покидать своей лежак, предпочитая потягиваться и сладко позевывать под еще одним стареньким больничным одеялом.

— М-м... Ма-аш, ты уже проснулась?

— Аха-м.

Сонно плямкнув губами и пробормотав что-то недовольно-невнятное, русоволосая девушка разом поднялась и села, не обращая внимания на сползающее с ее бедер прямо на холодный пол колючее одеяло. Обе шестнадцатилетние медсестры с удовольствием полежали-подремали бы еще часик-другой-третий, но — кто бы им дал такую возможность? Жизнь и движение в большом военном госпитале даже самой поздней ночью не прекращалась ни на минуту: пока одни ранбольные тихо-мирно спали, другие лежали в беспамятстве и тихо скрипели зубами; либо метались в горячечном бреду, заново переживая свой последний бой и тревожа соседей бессвязными вскриками. Хватало и тех, кто просто не мог уснуть в большой палате: они то и дело тяжело шаркали тапками по коридорам, направляясь то в сортир, то в курилку — или просто постоять на крыльце и подышать холодным воздухом позднего октября. Были и те, кто нарочно изматывал себя ходьбой и отсутствием сна: чтобы свалиться затем в глухом беспамятстве и хотя бы так отрешиться от боли в израненном теле...

Вне стен госпиталя тоже хватало движения и шума: через ворота в низенькой ограде круглые сутки въезжали и выезжали грузовики-полуторатонки с разнообразными грузами, и нетерпеливые водители нет-нет да и сигналили вахтерам в будке — чтобы те шустрее выходили к ним, проверяли накладные и открывали полосатый шлагбаум. Еще хуже было в дни, когда в Ярославль прибывал очередной большой санитарный поезд: тогда кареты городской скорой помощи и санитарные машины непрерывно доставляли ранбольных в приемное отделение, где их тут же сортировали и распределяли по палатам врачи... Впрочем, человек ко всему привыкает: вот и две молоденькие девушки привыкли спать в любое подходящее время, и под любой привычный для них шум. Так же, как привыкли спокойно и быстро обрабатывать послеоперационные швы и свежие культи; обмывать с ног до головы тяжелораненых, успокаивать мятущихся в забытье мужчин и сбивать сильный жар водно-спиртовыми обтираниями их покалеченных тел — и многое, многое другое. Все то, что входило в должностные обязанности полноправных медсестер военного госпиталя, и еще немного сверху. Война, проклятая война...

— Ну что, встаем?

Заразительно зевнув, русоволосая засоня грустно согласилась:

— Встаем.

Коридор за пределами процедурного кабинета встретил их сумраком дежурного освещения и видом сразу трех мужских фигур, две из которых довольно ловко передвигались на костылях в сторону курилки. Еще одна обходилась без подпорок, уже перекурив и уверенно ковыляя в обратную сторону.

— Ой?

Поглядев на подругу, Соледад хотела было поинтересоваться, что там у нее случилось — когда сама едва не ойкнула, осознав, что для ее глаз никакого сумрака и густых теней в коридоре и нету. То есть они, наверное, есть, но вот лично она прекрасно видела коридор на всей его протяженности, причем в том самом знакомом по недавнему сну серо-зеленоватом свете. Вернее, и не свете даже, а скорее... Да просто видела и все! Растерянно заморгав и непроизвольно тряхнув головой, темноволосая медсестра вернула своим глазам "заводские настройки"; а вот Анечка с этим делом не торопилась, увлеченно разглядывая недавно мытые полы и уже успевшую облупится кое-где краску на стенах. Недолго: не успело передвигающееся по стеночке и полыхающее переливами желтого и алого чудище толком приблизится, как непривычные краски стали разом пропадать — а хрипящее и кашляющее чудо-юдо превратилось обратно в самого обычного курильщика. Поморгав, Тимченко знакомо поморщилась от прострелившей голову боли:

— У-у, блин... Как Саша это терпит? Она в недавнем сне часа три так смотрела без перерыва — это же ужас какой-то должен быть?..

— Может, привыкла понемножку?

— Или есть какая-то хитрость...

Обмениваясь короткими и только им понятными словами, подруги успели до общего подъема перехватить пару вчерашних булочек и по стакану горячего чая в компании старших процедурных медсестер. После чего у них начался привычный и уже хорошо отработанный медицинский конвейер — в который распоряжением начальства недавно добавились сразу четыре девочки-третьекурсницы. Так что медсестры Родригез и Тимченко ушли на повышение, перейдя со сборки капельниц и замешивания лекарственных коктейлей — на комплектование кюветок с отдельными ампулами-компонентами лечебных растворов согласно журналам назначений. Наставницы-медсестры доверяли им достаточно, чтобы не стоять над душой, а вот пополнение контролировали плотно: потому как человек такое привередливое и нежное существо, что если ему в вены залить что-нибудь не то, он из вредности и помереть может. А кому отвечать? Вот именно что им, старшим процедурным медсестрам...

— Встаем на за-автрак! Все ходячие на за-атрак!!!

Под громкие возгласы постовых медсестер, собравшиеся в процедурном кабинете женщины и девушки закончили собирать и выставлять в коридор подписанные стойки с капельницами. И тут же взялись комплектовать кюветки для отдельных инъекций; после них пришел черед подносов с отделениями для таблеток и маленьких конвертиков с лекарствами в порошкообразной форме — которые вместе с капельницами начали растаскивать по палатам раздражающе-бодрые девочки-практикантки. Короткий перерыв на четверть часа, совмещенный со вторым за утро чаепитием, и пара опытных медсестер с будущими коллегами отправилась в инъекционный рейд, оставив Марию-Соледад и Анну отрабатывать дисциплинированно выстроившуюся на уколы очередь из ранбольных. Бледные, в бинтах и гипсе, больше половины на костылях или с тросточками — и все равно, каждый второй старался пошутить-развеселить красивых медсестричек, каждый пятый пытался флиртовать, а каждый десятый непременно желал заполучить их почтовый адрес и завязать переписку. Ну или хотя бы пригласить на прогулку в госпитальный скверик. И все поголовно знали их имена и фамилии! Хотя, что они: штатная чтица газет в их отделении, двадцатилетняя медсестричка Нюра вообще была единогласно признаваемой секс-бомбой всея госпиталя — килограмм этак на двести в тротиловом эквиваленте. Хотя весила она куда меньше, но в зачет поражающей способности шли еще и аппетитные обводы ее пухленькой фигуры, толстенная коса до середины литых бедер, красивый румянец на щечках и озорной взгляд. Ну и новости отрада для мужских глаз не просто зачитывала, а оглашала с чувством, с толком и расстановкой, не брезгуя растолковывать непонятливым и глухим содержание газетных статей. Ну как такую не любить?!?

— Начнем с газеты "Известия"! Указ Президиума Верховного Совета СССР от двадцать седьмого октября сего года "О введении новых знаков различия для личного состава Красной Армии"...

В процедурный кабинет размеренно заходили на "заправку" ранбольные, парами и по одному покидали его, прижимая ватки к сгибам локтей, либо потирая то место, где их спина начинала зваться иначе — а звонкий голос Нюры все звучал и звучал. Так что две молоденьких процедурных медсестры без отрыва от производства знакомились с содержанием вечерних газет прошлого дня, в которых публиковались не только важные правительственные указы и постановления, но и более мелкие и так же интересные известия. Например, о сразу двух больших конвоях морских транспортников с грузами ленд-лиза, один из которых благополучно вошел в порт Владивосток на Дальнем Востоке и встал под разгрузку: а вот второй исхитрился не только проскользнуть мимо завесы немецких подводных лодок в Атлантике, но и почти без потерь разминуться с кораблями Кригсмарине в Северном море, успешно доплыв до Мурманска! Приключения отважных американских моряков, бившихся с суровой стихией и оставивших с носом весь немецко-фашистский Кригсмарине, звучали так живо и увлекательно, что звонкоголосую чтицу то и дело просили перечитать наново какой-либо особенно понравившийся госпитальной публике отрывок... Хотя, были и другие новости, которые слушали молча и обсуждали сильно потом и вполголоса, уйдя в курилки и палаты:

— ...нанесли массированные авиаудары бомбами с отравляющими веществами сразу по трем крупным английским городам: Стратфорду, Бирмингему и Шрусбери. Количество жертв среди защитников и мирных граждан неизвестно...