Беглецы. Новая реальность

Отец собрал всех — и колонистов, и смоленское ополчение. Говорил не о победе, не о славе. О том, что назад дороги нет. Что если не удержат город — их вырежут, а семьи продадут в рабство. И что выбора у нас нет.

А потом снял шапку и перекрестился. И все за ним.

Перед самым выступлением из толпы вышел отец Павел. Без рясы, в простой куртке.

Большой крест на груди, в руке — не шпага, а небольшое Евангелие.

— А вы куда, батюшка? — удивился кто-то.

— Куда? — отец Павел усмехнулся. — С вами. Не на поле боя — к раненым. Моя паства там.

Он перекрестил строй и отошел к саням с красным крестом.

* * *

Рассвет вышел изумительным. Край солнца только-только показался над заснеженным лесом и небо еще отливало темно-сиреневым перламутром.

Вспыхнул свет, прогнал мрак и проступила долина Днепра.

Стала видна полоса прибрежного кустарника вдоль берегов. Чуть дальше, от голых, черных деревьев — их корявые стволы напоминали тянущиеся к небу скрюченные пальцы, побежали длинные тени.

Солнце поднялось еще выше, и река заблестела, словно драгоценный камень.

Поперек русла Днепра, за невысоким, по грудь, ледяным валом от берега до берега, в редкой цепочке, застыли бойцы сводной роты и взвода спецназа. Автоматы и ружья под рукой, дыхание бойцов вырывалось белым паром. Мороз слабый, градусов пять, но озноб шел не снаружи — изнутри, из самого нутра, и никакой тулуп не мог его унять. За их спинами, в пяти шагах, в двух плотных шеренгах замерли варяги и смоленское ополчение. Копья кверху, топоры на плечах. Вились на ветру над шеренгами желтые древки стягов — у смолян с вышитым медведем, у варягов — с вороном. Тишина. Только вдали хрипло каркали вороны — стая кружила над дальним лесом — там, откуда ждали врага. Видимо, чуяли скорую поживу.

Егор стоял приблизительно в середине строя стрелков. Тень вечности легла на его душу, как тень облака на рассветный Днепр. Усталый взгляд не отрывался от поворота, где долина Днепра пряталась за холмом.

Новый день пришел на Землю.

Стало совсем светло и Егор поймал себя на мысли, что пора бы перекусить, когда из-за поворота выехали всадники.

— Идут.

Он обернулся к Балу — тот стоял справа и увидел на грубоватом лице секундную растерянность, сменившуюся упрямой решительностью. Егору стало чуть легче — не у него одного колотится сердце.

Всадники, в кольчугах, шлемах, с копьями пока еще поднятыми вверх, двигались медленно. Кони ступали осторожно — боялись скользкого льда. Остановились в половине километра от вала.

За их спинами, из-за поворота, сплошным потоком выбегала пехота. Растекались по льду, заполняя пространство от берега до берега. Их было много. Очень много. Слишком.

Все в кольчугах. У передних блестят шлемы, у задних — меховые шапки с железными вставками. У каждого — алый щит, от плеча до колена. Низкое солнце играло на них, вспыхивало багровыми отблесками. На миг ему показалось: по льду льется кровь. Воздух уже пах железом и потом.

Егор не отрывал от них глаз и, если бы ненависть могла убивать, все они уже лежали бы мертвые.

Бойцы строились в несколько шеренг. Быстро, без суеты. Спустя несколько минут перегородили реку. 'Господи, как мы их остановим?' — пронеслось в голове, и тут же одернул себя: не время для слабости.

— Ну вот, — услышал голос Ушакова. — Приехали.

Егор смотрел на алые щиты, на стену кольчуг и копий, и только одна мысль билась в голове.

Пипец.

Драка неизбежна.

Металлический лязг разрезал тишину, напряженную, словно натянутая тетива. Он повернул голову — это Балу передернул затвор автомата.

— Будет жарко, — заметил тот спокойно, будто не о бое речь, а о рыбалке и с видом величайшего презрения сплюнул на лед.

Егор безмолвно смотрел на алую стену врагов.

Сжал верный автомат так, что костяшки побелели.

— Подпустим на двести метров, — скомандовал Ушаков, не отрываясь от бинокля. — Огонь только по команде. Беречь патроны.

Тишина. Только ветер гонял над валом снежную пыль.

— Бум... бум... бум... — где-то далеко, в стане врага, ударил бубен — глухо, размеренно, как бой часов, отмеряющих последние минуты мира.

Егор перевел дыхание, поправил ремень автомата. Ладони взмокли, он вытянул руки вперед и поднес к лицу. Не дрожат — это хорошо! Спокойно, спокойно. Делай свое дело и все. А остальное как повезет.

Алые щиты приближались. Медленно. Неотвратимо.

Как судьба.

Егор зло оскалился. Ну что ж. Посмотрим, чья возьмет. Судьба так судьба.

Внезапно стена щитов остановилась.

Егор показалось, что замерло не только вражеское войско -все вокруг остановилось. Даже ветер, казалось, перестал дуть.

И тут время снова начало бег. Он услышал резкие звуки команд — и передние шеренги врагов расступились. Из-за спин пехотинцев вышли двое. В начищенных до ослепительного блеска кольчугах с золотым плетением, в высоких собольих шапках. В руках зеленые ветки — символ переговорщиков, понятный любому славянину.

Они неторопливо прошли на середину залитого полуденным солнцем ничейного пространства. Остановились. Смотрели на мастерградские позиции — спокойно, почти надменно, будто оценивали добычу на торгу.

Петелин-старший и Шварц переглянулись. Шварц снял автомат с плеча, повесил на грудь — демонстративно, не угрожающе.

— Прикройте, — бросил Петелин. Опершись рукой, перепрыгнул через вал. Голос звучал спокойно, будто он шел не на смертельно опасные переговоры, а на заурядное совещание в Совет.

Егор сжал автомат. Сердце колотилось где-то в горле. Если это ловушка — отец не вернется. Но ветки есть ветки. Нарушать закон послов не смел никто.

Петелин и Шварц шли медленно, не спеша. Шварц насвистывал что-то бравурное. Шаг за шагом, все дальше от своих, все ближе к врагу. Снег звонко скрипел под ногами — каждый скрип отдавался в висках Егора глухим, тревожным ударом.

Остановились в нескольких шагах от переговорщиков.

Петелин-старший удивленно приподнял брови — киевляне оказались похожи, как братья. Это кто? Аскольд и Дир?

Егор на секунду зажмурился. А когда открыл глаза — отец на месте. Живой. Целый. Он выдохнул — сам не заметил, что не дышал все это время.

— Гой еси, — зычно подал голос один из киевлян, чуть наклоняя голову. — Аз есмь Аскольд, князь киевский. А это, — он кивнул на спутника, — брате ми, Дир. С кем говорим? Вы ли старейшины мастерградские?

— Да, — качнул головой Петелин, — я старший в Мастерграде, — зачем пожаловали, гости незваные?

— С миром старейшина мастерградский, с миром. Хотим мы пройти к Новогороду, чтобы примучить назад данников наших издавних, а с вами хотим торговати.