Голоса забытых

Виктор Чайка, Солдат Вечности легенда и герой Райха вернулся в строй, чтобы стать героем и легендой Федерации.

Анклав. 4149 год после Падения Небес.

Письмо Марте Ивановне Рожковой от министра внутренних дел Кругова Г.С.

Уважаемая Марфа Ивановна.

Пишет Вам человек, который, обязан сообщить Вам сухой казенный факт. Но как друг я должен рассказать Вам правду. Правду, которая сжигает мне душу.

Витя жив. Но то, что с ним случилось, горше любой смерти.

Во время облав на остатки Райха в Белогорье он попал в засаду. Эти недобитки применили против него не просто оружие. Они применили изуверское устройство, разработанное ещё в лабораториях Райха для допросов пленных магов. Оно обрушивает на сознание всю накопленную боль, все травмы, которые организм когда-либо перенёс.

Для обычного человека это страшная пытка.

Для Виктора, который жил веками и тысяч раз умирал

Оно не убило его тело. Оно разрушило его разум.

Его великий дар его вечность обернулся против него вечным проклятием.

Война окончена, Марфа Ивановна. Мы победили. Я сижу в кабинете под гербом Федерации и подписываю бумаги о мире и восстановлении, а мой лучший друг, герой, спасший эту Федерацию десятки раз, уничтожен. Он стал жертвой войны уже после того, как прозвучали последние залпы. И это самая горькая из моих потерь.

Я распорядился поместить его в Дом ветеранов, подальше от столичных интриг. Он будет под постоянным наблюдением. Он ни в чем не будет нуждаться. Мы не можем вернуть ему рассудок, но мы можем дать ему покой, который он заслужил.

Я знаю, как он Вам доверял.

Знаю, что для него Ваша станица и тот детский дом были тихой гаванью, которую он яростно защищал.

Простите меня, Марфа Ивановна.

Простите нас всех.

Мы не уберегли его.

Война продолжает забирать наших людей. И с каждым таким ударом я понимаю, что наша победа ещё не стала полной.

С глубочайшей болью и бесконечным уважением,

Гена, Ваш воспитанник.

Анклав. 4178 год после Падения Небес.

Из воспоминаний Ксении Медведь.

Рядом с бабушкиным домом проходила старая грунтовая дорога.

Дорога эта бывшая когда-то давно частью станичной жизни заросла бурьяном детский дом, сожжённый солдатами Райха во время отступления в сорок третьем, не стали восстанавливать, как и храм, при котором тот был построен, и причина пользоваться дорогой отпала сама собой.

Каждый день, с пугающей точностью, по этой дороге проходил он.

Дед Витя.

Рано утром на развалины, вечером обратно, в дом ветеранов, где он и ночевал.

Все, в том числе я издалека слышали его шаги мерные, неспешные, и тихий, хриплый голос. Дед всегда что-то бормотал, иногда обрывки строевых команд, иногда слова из старых песен, среди которых часто звучали и гимны Райха. А ещё дед Витя смеялся, редко, и смех его был коротким, сухим, как скрип ржавой двери.

Я выбегал из дома и смотрел на него. Он был взрослый, седой, с лицом, покрытым шрамами и старыми, полустёртыми клеймами, а вёл себя как ребёнок разговаривал сам с собой, пел, был всегда в каком-то своём, отрешённом настроении.

Бабушка и многие в станице выходили за околицу и возвращались к своим делам только когда дед Витя проходил мимо.

Он же дурачок. сообщил мне Лёшка Бубнов, когда я, вернувшись к родителям в город, рассказал ему о том, как провёл лето и о странном деде.

И это было обидное открытие.

В следующий свой приезд к бабушке я точно знал Дед Витя дурачок.

О чём я и сообщил бабушке, когда та утром по привычке отправилась в околице.

Бабушка, моя милая бабушка, тогда дала мне пощечину.

Это было не столько больно, сколько неожиданно.

Но я не расплакался, я ведь был уже взрослый, расплакалась бабушка.

Сквозь слёзы она рассказывала о Викторе Чайке, герое Федерации, человеке-армии, легенде, из учебника истории, погибшем уже после Войны в сорок восьмом, во время облав на недобитков Райха, скрывавшихся в лесах Белогорья.

— Ну что Вы, Марфа Иванышна, опять плачете? Голубушка, я же Вам сколько раз говорил девушка должна плакать только от счастья. вдруг сказал, подошедший к нам дед Витя.

Был он всё также стар и сед.

Лицо его всё также было покрыто шрамами и клеймами.

Но что-то неуловимое изменилось в нём.

Дед Виктор перестал был дурачком — как-то необычайно чётко понял я тогда.

— Меня не так просто убить, как многим кажется, голубушка, — и нечего сырость тут разводить. улыбнулся Виктор Чайка, человек-армия, легенда из учебника истории, и обнял нас с бабушкой.

Пах он степью и прошлым.

Запись в судовом журнале исследовательского судна Кеплер-Процион 734. Дата по бортовому счёту: 4829.04.01.

Участники: капитан Арья (А), биолог-аналитик Тэн (Т), лингвист-семантик Орсон (О).

Тема: Анализ аномального сигнала.

(возобновление записи)

О: Это уже больше похоже на миф в процессе становления. Он ещё не затвердел в канон, не был отполирован пропагандой, не стал официальной памятью. Он дышит. Он болен. Он жив.

Здесь три отчётливых голоса, переплетённых в один нарративный узел:

— голос легенды Виктор Чайка как Солдат Вечности, герой Райха, потом мученик, потом гражданин Анклава. Это архетип вечного воина, который умирает, чтобы возродиться сильнее;

— голос травмы Виктор Чайка как жертва системы, которую он служил. Он не герой, он расходный материал, превращённый в оружие, а потом в отходы;

— голос памяти Виктор Чайка как точка сопротивления забвению. Даже в безумии он ходит по дороге к развалинам детского дома не потому что помнит, а потому что тело помнит то, что разум стёр.

Интересно, что все три голоса правдивы.

Ни один не отменяет другой.

Это не противоречие это слои.

И ключевой мотив — ваниль и мёд, Изнанка.

Он проходит через весь архив: от ферм, где выращивают людей, до дождя на Изнанке. Это, как нам всем известно, не просто запах. Это символ искажённой заботы, ложного утешения, приманки, под которой скрывается насилие.

Ваниль и мёд это то, чем Изнанка маскирует боль, чтобы боль стала терпимой. Чтобы её можно было есть. Чтобы её можно было передавать по наследству.

Т: Орсон права. Но я хочу добавить: ваниль и мёд это биомаркер.

Я провёл спектральный анализ семантической структуры текста — и обнаружил, что каждый раз, когда появляется эта фраза, меняется не только тон, но и сама ткань реальности в нарративе:

— на фермах это химическая примесь, подавляющая волю, вызывающая зависимость;

— в баре это психосенсорный след Изнанки, проникающий в восприятие;

— в дожде на Изнанке это атмосферная аномалия, форма биологической памяти среды.

О: Виктор Чайка не просто выжил. Он стал носителем, проводником Изнанки, как мёртвые воины старой Федерации.

И почему его боятся.

Не потому что он сильный.

А потому что он заразен, фактически мёртв, но он продолжает выполнять свой долг.

Даже в смерти.

Обрати внимание: когда Виктор встречает Валерия Валкова одного из наших тот не поддаётся клейму. Он не становится новым Виктором Чайка. Он остаётся собой.

Это принципиально.

Потому что и Чайка и Валков одной природы.

(пауза)

О: И, Тэн, ты заметил?

В самом конце он возвращается.

Не как легенда. Не как мученик.

А как старик, который обнимает женщину.

И пахнет степью и прошлым не ванилью и мёдом.

(запись приостановлена)

(возобновление записи)

А: Торсон подготовил ещё один фрагмент. Он более противоречивый и фрагментарный, но он тоже должен быть проанализирован.

(запись приостановлена)

Нью-БлэкКрос. 4144 год после Падения Небес.

Штурбарнфюрер Отто Клейн оглядел присутствующих.

Сегодня предстояло выступать перед школьниками начальной школы.

И сияние их чистых голубых глаз напомнило ему небо над домом бабушки, наполнило его сердце теплом, подкрепило и без того стальную веру в будущее и победу Райха.

— Дети. Дорогие, юные зерна нашей будущей славы!

Вы видите перед собой солдата. Солдата, который вернулся с самой важной войны войны за само наше существование. Я стоял там, на краю, где наш светлый, упорядоченный мир сталкивается с хаосом и мерзостью, прорвавшейся к нам из Тёмного Мира. Я смотрел в глаза тому, что пытается нас уничтожить. И сегодня я должен рассказать вам правду.

Вы слышали о ксеносах об этих орках, эльфах, прочей нечисти, что жаждет наших земель. Они враг. Сильный, коварный. Но их можно понять. Они борются за выживание, как дикие звери. Их можно сломать, заставить отступить перед сталью и волей Райха.

Но есть враг куда страшнее Федерация, чья зараза уже поразила земли Лоскутного Мира, образовав Анклав.

Эти недолюди из Федерации страшнее ксеносов они не понимают, что должны бояться смерти.

И даже умерев, они продолжают сражаться.

Армии мертвецов.

Я видел их своими глазами. Они идут в атаку не с молчаливым, пустым взглядом. Пуля попадает в одного он падает, но следующий просто шагает через его тело, не меняя выражения лица. Они не чувствуют боли так, как мы. Не ценят дар жизни, данный нам Фюрером и Райхом. Они как машины, но сделанные из плоти и костей. И эта их бесчувственность, это отрицание самой сути жизни вот что делает их истинным ужасом.

Они не воюют за ресурсы или землю. Они воюют, чтобы уничтожить саму нашу душу. Нашу веру. Наш порядок. Они хотят, чтобы весь мир погрузился в их бездушное, серое болото, где нет ни чести, ни славы, ни страха перед высшей силой.

Мы сдерживаем их. Ценой невероятных усилий, ценой крови таких же, как я, солдат, мы держим фронт. Но с каждым годом их становится больше. Их бездушные орды не иссякают.

И потому я смотрю на вас, дети. Скоро очень скоро вам придется взять в руки оружие. Вам предстоит встать на наше место. Вам придется спасать Райх. Ваших родителей, ваши дома, всё, что мы построили и защитили для вас.

Не бойтесь. Бойтесь только одного оказаться недостойными памяти павших. Учитесь. Закаляйте дух и тело. Помните: против бесчувственной тупой силы Федерации есть только одно оружие наша железная воля, наша вера в правое дело и наша готовность стоять насмерть за свой народ.

Ваш час приближается. Будьте готовы. Слава Райху!

— Один мир — одна нация! хором должны крикнуть дети в ответ.

И слёзы гордости потекли по лицу Отто Клейна.

Объединённые Королевства. Королевство Хайльберг. 4147 год после Падения Небес.

Из стенограммы показаний на Нортбергском суде.

Нам говорили, что нам придётся пожертвовать многим, и наш Фюрер, Ланц Лоат, отец нашей нации, берёт на себя все возможные сомнения, даруя нам приказ Об особой подсудности, оставляя лишь священный для каждого солдата долг сражаться ради светлого будущего для нации.

Нам раз за разом повторяли, что всякое сопротивление должно пресекаться решительно, жестко, всеми имеющимися средствами, что население Анклава не люди, они untermenschen, трупоеды, страшнее, ксеносов.

Войскам предоставлялось право и вменялось в обязанность ликвидировать саботажников, как в бою, так и при их отступлении. В случаях проявления акций саботажа предписывалось принимать меры коллективного воздействия по отношению к жителям населенного пункта, в котором такие акции имели место.

Целью этой войны должно было стать уничтожение Анклава, и в связи с этим она должна была осуществляться с невиданной до сих пор жестокостью. При планировании и осуществлении любой военной акции следовало руководствоваться железной решимостью, беспощадно и окончательно уничтожать врага.

Особенно подчеркивалось, что при устранении существующей в Анклаве системы не следует избегать никаких мер.

Объединённые Королевства. Королевство Хайльберг. 4147 год после Падения Небес.

Из стенограммы показаний на Нортбергском суде.

Если кто-то будет утверждать, что большинство имперцев были невиновны, непричастный к ужасам, творившемся на территории Анклава, то я буду считать их сообщниками тех, кто совершал все эти преступления.

Объединённые Королевства. Регендорф. Год 4167 после Падения Небес.

Он платил наличными.

Всегда.

Без чеков, без имён.

Только деньги и путь.

Томас Хардинг пришёл в гостиницу рано утром. Снег ещё лежал в тени домов, но на дороге уже была грязь. Он нес ящик. Деревянный, с медной застёжкой. Весил около тридцати фунтов.

Молодой парень за стойкой хотел помочь.

Томас покачал головой.

Положил деньги на стол. Триста. За троих. За два дня.

Джек Морроу ждал у двери.

У него была трость с резиновым наконечником и старый рюкзак с заплатой на плече.

Он кивнул. Томас кивнул в ответ.

Больше не сказали ни слова.

Майк, молодой проводник, пришёл последним. У него были новые ботинки и ружьё за спиной для волков, говорил он.

Джек посмотрел на ружьё и ничего не сказал. Он знал: волков здесь не было. Не после сорок четвертого.

Они вышли до восхода. Тропа Вдовы начиналась за мельницей. Узкая. Каменистая.

Сначала шли молча. Потом Майк спросил:

— Зачем он тащит этот ящик?

Джек шёл впереди. Не оглянулся.

— Платит. Значит, надо.

— Но что внутри?

— Патроны.

— Патроны? Кому?

Джек остановился.

Посмотрел на Майка. Глаза у него были серые, как гранит.

— Если старик упадёт, — сказал он, — не поднимай. Он сам встанет. Или нет.

Майк замолчал. Больше не спрашивал.

На высоте две тысячи сто Томас остановился у скалы с трещиной. Положил ящик на землю. Сел на камень. Достал фляжку. Отпил. Передал Джеку. Джек отпил. Майк не взял.

Томас посмотрел на трещину. Она шла сверху вниз, как шрам. Он провёл пальцем по краю. Потом встал. Поднял ящик. Пошёл дальше.

Джек достал сигарету. Закурил. Выдохнул дым в холодный воздух.

— В сорок четвёртом, — сказал он, — его сын был на этой высоте. Пятая рота. Держали позицию три дня. У них кончились патроны. Ему было девятнадцать.

— Что случилось? — спросил Майк.

— Погиб. Как все.

— А ящик?

— Каждый год он приносит патроны. Те, которых не хватило тогда.

Майк посмотрел на спину старика.

Томас шёл медленно, но не сгибался.

Ящик висел на ремне через плечо.

Руки в перчатках, но пальцы дрожали.

К полудню снег начал таять.

Капли падали с еловых веток.

Тропа стала скользкой.

Томас поскользнулся.

Упал на колено.

Ящик ударился о камень.

Майк сделал шаг вперёд. Джек остановил его взглядом.

Томас медленно встал.

Проверил застёжку.

Пошёл дальше.

На высоте 2400 ветер дул с востока.

Там была площадка. Ни плиты. Ни таблички. Только вид на долину, где раньше цвели яблони. И ящики. Старые. Такие же, как его.

Томас поставил ящик посреди площадки.

Открыл его.

Внутри не патроны, книги. Старые книги. Переплёты потрёпаны.

Он сел на камень.

Расстегнул куртку.

Достал одну из книг.

Раскрыл на середине.

— Гадкий утёнок родился в тёплом гнезде — начал он читать.

Голос дрожал.

Но он читал.

Медленно.