Опекун для юной девы

— Пойдем гулять по городу? — он неслышно опустился на кухонный стул, когда она готовила себе бутерброды под мерный шум закипающего чайника.

— Тебе ведь работать надо, — качнула головой, не отрываясь от своего занятия.

— Много работать вредно, — не согласился Аршез. — Вот свежий воздух — он никогда вредным не бывает.

— Это в городе он свежий?

— А куда хочешь, за город? Хорошо, давай слетаем. Я знаю много красивых мест, тебе понравится.

— Нет.

— Анют? — взглянул недоуменно. То, что она все еще дуется, он понял. И что смутил он ее куда сильнее, чем... чем стоило бы, понял тоже. Но ведь не собирается же она теперь безвылазно сидеть дома в такой погожий день?

— Ты ведь не можешь вечно водить меня за руку. Развлекать меня денно и нощно, контролировать... У тебя свои дела есть, работа...

— Анют, мне не сложно. Напротив, даже приятно...

— А мне — нет! — почти выкрикнула она. — Такое чувство, что ты оплел меня, опутал... Я уже задыхаюсь. Куда не повернешься, везде твои руки, губы, запах, аура твоя дурацкая. Я задыхаюсь, понимаешь? Я устала. У меня уже мысли в твоем присутствии путаются, я сообразить не могу, чего я хочу, чего ты, нить разговора теряю...

Он молчал, бессильно закусив губу. Нет. Нет, она преувеличивает, все ведь не так! И мысли у нее не путаются, он бы заметил, и с разговорами все в порядке...

— Ар? — она давно уже молчит и смотрит на него выжидающе.

— Да? — кажется, он что-то прослушал. — Да, ты права, конечно, было бы лучше, если бы ты жила отдельно, но пока я не вижу такой возможности.

Жила отдельно? Его слова неожиданно сделали больно. Еще не получил, а уже избавиться хочет. Или... потому и хочет избавиться, что получить не выходит? А говорил, что его навек... Конечно, его, не на улицу же ему ее гнать. Жить ей действительно негде больше.

— Ты говорил, я смогу работать, — осторожно начала девочка. — Возможно, ты мог бы... хотя бы подсказать, какую работу я могла бы попробовать получить, все какие-то деньги. Снять комнату. Ну, или... как у вас принято?

— У нас не принято, чтобы дети, недоучившиеся в школе, зарабатывали себе на жизнь, — неожиданно разозлился он. — У них родители есть для этого.

— У меня — нет.

— У тебя есть я, это равнозначно, — отрезал мрачный, как туча, Аршез. — Пока образования нормального не получишь, чтоб о работе даже не заикалась!

— Но сейчас... все равно каникулы, — возразила она куда менее уверенно. — Я могла бы подработать...

— Мы не бедствуем, — он едва кулаком по столу не грохнул. — Скажи, чего тебе не хватает, я куплю.

— Аршез, ну что ты? Погоди, — испугалась Аня. Почувствовала, что он обиделся. Действительно обиделся. — Сам же сказал, что я у тебя на шее сижу, я просто хотела...

— Это ж когда я такое сказал? — приязни в его взгляде не добавилось.

— Когда сообщил, что предпочел бы, чтоб меня в твоем доме не было, — в конце концов, она тоже обиделась. — Вот только выгнать меня не можешь. Из сострадания, потому как... куда мне?.. — у нее даже слезы выступили. Она не хотела, нет. Они сами.

Он вздохнул.

— Ань. Ну ты уже разберись. То ты утверждаешь, что тебе со мной плохо, и меня в твоей жизни слишком много. То страдаешь, что я тебя, якобы, выгоняю.

— Я просто хотела побыть одной. И тебя не отвлекать от работы, и самой немного проветриться... разобраться... А у тебя либо с тобой, либо никак, да? Либо в твою постель, либо вон пойди?

— А-ня! — он едва не взвыл. — Ну постель-то тут причем? Вот уж куда не зову...

— В глаза не бросилось!

Он беспомощно поднял вверх руки.

— Просто скажи, что конкретно ты хочешь. Как лично ты хотела бы провести этот день?

— Я бы хотела погулять по городу. Одна. Это возможно?

— Нежелательно, — он снова вздохнул. — Но... раз уж меня в твоей жизни так чудовищно много... давай попробуем.

— Спасибо, — она не выдержала, обняла его. Конечно, это было неправильно, он опять решит, что... Но ссориться с ним было так больно, так физически неприятно, что хотелось растворить этот горький осадок в тепле его рук, в прикосновении к его большому сильному телу.

— Ребенок, — он, конечно же, обнял в ответ. Целовать не стал, ничего не стал, просто подержал ее чуть-чуть у самого сердца. Отпустил. — Ты только послушай меня сейчас. Очень внимательно. Мне важно, чтоб ты меня услышала. Хорошо?

Она послушно кивнула, присаживаясь за стол.

— Это касается не только сегодняшней твоей прогулки, но и вообще... Всего времени твоего пребывания... всей твоей жизни теперь.

— Да?

— Тебе придется забыть о твоей стране. Твоем городе, твоем доме. Обо всем мире по ту сторону гор.

— Да, я поняла, что я уже не вернусь.

— Не только. Ты никогда и никому не должна рассказывать. Ничего о той жизни. Не просто "никаких подробностей", но и вообще о том, что она была. Ты родилась и выросла здесь. В небольшом городке... Потом, если хочешь, выберем по карте... Никто не должен знать, Аня, пойми. От этого зависит... да все, включая твою возможность посещать школу. Все, что касается мира за горами — это государственная тайна, и за ее раскрытие здесь по головке не гладят.

— Х-хорошо, я, в общем, и не собиралась...

— Вот и умница. Дальше. Я, разумеется, не могу предусмотреть всего...

Аня фыркнула. Да и не требуется, предусмотрительный ты мой, разберемся.

— Но если что-то тебя напугает, пообещай: ты побежишь не от меня, а ко мне — разбираться, выяснять, спрашивать. Помнишь, что я вчера тебе говорил: одни и те же слова, одни и те же понятия у нас и у вас могут означать совсем разные вещи. Не вздумай встревать в споры, даже если не согласна. Просто покивай и отойди...

— Аршез, — она все же не выдержала, — я просто иду гулять по городу. С кем мне спорить? Кому что рассказывать? У меня нет привычки приставать с разговорами к незнакомцам, правда. А знакомых у меня тут нет. Успокойся, ладно? "Дети" моего возраста считаются у людей достаточно взрослыми для подобных прогулок.

Он лишь кивнул, соглашаясь. Да, конечно. Конечно.

Отпустил. Но если дома ему еще удавалось сконцентрироваться (работа с деревом всегда дарила ему спокойствие и сосредоточенность), то в институте... Он так и просидел все совещание с телефонной трубкой в руке, то и дело набирая свой домашней номер. И так и не дождался, чтобы на его звонки хоть кто-то ответил. Она что, не пришла обедать? Или... совсем не пришла? Заблудилась? Чего-то наслушалась и боится к нему вернуться? Или ее обидели?

— Что-то не так, Великий?

— Нет, все в порядке. На чем мы остановились? — он вдруг понял, что не слышал ни слова.

— Тестирование опытного образца, светлейший Аршезаридор, — охотно напомнили ему. — Мы могли бы назначить уже на завтра, если вам будет удобно. На заводе все готово, нас ждут.

— А, да, конечно. В десять, вы говорили?

— Нет, лучше... В десять было бы замечательно, Великий.

— Так и договоримся. Если я вам больше не нужен, я вас покину, — он решительно вышел, не дав им опомнится. Что толку торчать на совещании, если он все равно не может сосредоточиться? Демонстрировать людям свою рассеянность не стоило. Как представитель высшей расы, он должен быть неизменно на высоте. Другое дело, что в списке его "очень важных дел" могут быть и другие пункты, кроме помощи людям в развитии металлургии. Вот по другим важным делам он и удалился.

Чтобы нервно ждать ее дома (нет, обедать она так и не приходила), то и дело прислушиваясь к собственным ощущениям. Ее аура, прочно связанная с его, сигналов беды или тревоги не посылала. Значит, все хорошо, иначе он бы почувствовал. Вот только тревога не отпускала.

Она явилась, когда и для ужина, на его взгляд, было уже поздновато. Ввалилась, веселая, раскрасневшаяся, переполненная эмоциями и впечатлениями.

— Ар, вот ты мне скажи, — потребовала практически с порога, — как единственный, похоже, здравый здесь человек...

Он скептически выгнул бровь. Здравым он себя в данный момент не ощущал. Человеком и вовсе никогда ощутить не удавалось.

— Что такое "вампирская щедрость"? Это как вообще?

— В ка... ком смысле? — сердце как-то неровно стукнуло. Вот не хотел он ее пускать. Но... вроде искренне веселится.

— Да в прямом. Ну вот скажи, как можно улицу в городе так назвать? Я ж думала, они прикалываются, послала их... А они же, оказывается, всерьез...

— А чуть подробней можно? Кого и куда ты послала?

— Да ребят. Подошли на дороге, спросили, как на улицу Вампирской Щедрости пройти, — хихикнула, не удержалась. — Ой, прости, до сих пор смешно. А тогда я и вовсе минуты две хохотала, думала, прикол такой местный...

— И в чем прикол? — недоуменно воззрился на нее он. Насупился даже. Все же обидно...

— Вот и они не поняли. Особенно, когда я послала их, — она вновь хихикнула, — проспектом Светлых Некромантов до переулка Зомбячьего Благоухания, а там напрямую через кладбище...

— Ан-на...

— Да ладно, мы потом подружились. И даже пошли вместе эту самую улицу Щедрости искать. И ты знаешь, нашлась, действительно. На ней парк аттракционов оказался. В общем, мы там катались... Было весело.

— Пила ты зачем, чудо мое малолетнее? Или это входит в комплекс доказательств на тему "я уже взрослая"?

— Угостили. И вообще, ты и сам мне, помнится, наливал, так чего теперь дуешься? Или это с тобой можно, а с другими никак?

— Ну, меня, честно говоря, такой вариант бы устроил.

— Да перестань, это сидр был, там алкоголя три градуса, было бы из-за чего разговор начинать.

Да он и не начинал. Просто сгреб ее в охапку, радуясь, что она с ним — живая, здоровая, веселая.

— Только не дыши на меня, ладно? Ненавижу этот ваш сидр.

Потом он, конечно, все-все у нее выспросил. И что за ребята, и сколько, и откуда, и какого возраста. И что конкретно они делали в течение всего дня. Потом, когда она готовила ужин, когда ужинала, время от времени принимаясь оживленно жестикулировать с вилкой в руке. А он все слушал, кивал, чуть улыбался.

А вот с поцелуями больше не лез, даже перед сном обнять не попытался. И кино смотреть не позвал. Отговорился, что запах этого несчастного сидра (Да сколько она выпила его, глотка три? И когда это было, полдня назад?) потом долго не выветрится из его спальни. Она не поверила, решила, что ревность.

А он... Он вздохнул и улетел к Астэе.

Там не было людей, совсем. Хозяйка выступала за чистоту крови. Или ты развлекаешься с людьми, но где-то еще. Или с соплеменниками — под ее крышей. И он был согласен, на таких вечеринках люди только мешали, люди были хороши, но — сами по себе, такими, как есть, а не пытаясь подстроиться под нормы своих "старших братьев". Люди хрупки, им не выдержать огненный ритм, им не дано кружить в головокружительном танце вечной страсти, не дано...

Он вдруг понял, что не хочет. Отстранился, вышел на балкон. Веселье продолжилось без него, его партнерша, развернувшись, легко нашла нового кавалера, припав губами к его губам с той же страстью, что минуту назад целовала Аршеза. А он стоял в одиночестве на ветру, и полы расстегнутой рубахи яростно трепетали, словно требуя продолжения активных действий. Вот только действовать почему-то не хотелось.

Кружишь, как белка в колесе, не запоминая ни лиц, ни тел. Пьешь, не в силах напиться и путая вкусы. А хочется только ее. Лицо, которое не забыть. Запах, который ни с чем не спутать... И зачем ей вздумалось пить эту гадость, воняет же омерзительно, в собственном доме задыхаться начинаешь... Но зато... Зато он точно ее не напугает!

Он решительно взлетел, перемещаясь на крышу, где среди пары десятков машин белела и его. Уже не новая, доставшаяся от отца, с преобразователем даже не прошлого — позапрошлого еще поколения, порой отчаянно барахлившим, отчего машина временами просто "провисала" в воздухе, приходилось едва ли не физической силой ее удерживать... Да ладно, все не падала, да и на части не разваливалась. До дома долететь — в самый раз.

А на собственной крыше, еще подлетая, заметил маленькую фигурку в ночной рубахе. Она сидела, прижимаясь спиной к боковой стенке входного тамбура, отчаянно обхватив коленки. Лохматая, замерзшая.

— Ребенок, ну ты чего? — он бросился к ней, едва приземлился. — Ты почему не спишь до сих пор, зачем раздетая по улице бегаешь?

— Я не бегаю, я сижу, — ответила хмуро, и он понял — плакала.

Нагнулся, легко подхватывая ее на руки. Прижал к груди.

— Идем домой, малыш.

— Что, любовница выгнала?

Он чуть не споткнулся.

— Ребенок, ну что за мысли? — открыть дверь, не выпуская ее из рук, было делом нелегким, но он справился. Аккуратно пронес ее сквозь дверной проем, стал неспешно спускаться по лестнице.

— А какие должны быть мысли? — она невесело хмыкнула. — Уходишь из дома на ночь глядя. Потом возвращаешься: рубаха расстегнута, не заправлена, волосы распущены, заколка потеряна явно. И это при том, что ты даже по собственной квартире с незаколотыми волосами не ходишь.

— Анют, — остановил он ее детективные изыскания. — Даже если и была любовница — или даже любовницы — маленьким девочкам-то в это время спать положено. А никак не на крыше караулить.

— Я и не караулила.

— Да?

— Да. Воздухом дышала. Не спалось. Душно, — как ему объяснить, что ей было плохо. Без него плохо — без его вездесущих рук, бессовестных губ, без тепла его тела, без волн его ауры. Она так соскучилась за целый день, а он... Едва обнял, и тут же свалил. Побежал... старые связи упрочивать. Или новые заводить?.. Заявляется домой в таком виде... разве что не помадой с ног до головы измазанный, и ему даже не стыдно. Хотя... кто она ему? Ребенок, подкидыш, скорее обуза...

— Ну, тихо, малыш. Все уже хорошо. Я дома, больше никуда не уйду. Так плохо одной?

Она судорожно кивнула. Он вздохнул. Быстро. Слишком уж быстро.

— Я тоже соскучился. А если поодиночке плохо, то надо быть вдвоем, верно?

Аня не отвечает. Да он и не ждет ответа. Заносит девочку в ее комнату, укладывает на кровать. А затем, не отрывая от нее взгляда, начинает решительно расстегивать пуговки на своих манжетах.

— Ар! — она тут же заволновалась. — Ты что... Зачем?

Его рубашка полетела на пол, а он уверенно взялся за ремень брюк.

— Перестань! — ее сердце отчаянно забилось. Хотела зажмуриться, отвернуться... но так и не смогла. Так и смотрела расширившимися от страха зрачками, как он расстегивает ремень... пуговицу... молнию. Как брюки скользят по его ногам (хоть трусы у него на сей раз имеются!). Как он присаживается на край ее кровати, чтоб окончательно избавиться от штанов, носков, ботинок. Затем вновь встает — но лишь затем, чтоб выключить свет.

— Ребенок, — улыбнувшись чуть печально, он откидывает одеяло и устраивается рядом. — Ты правда думаешь, что обижу? Спиной ко мне поворачивайся, маленькая. И будем спать. Просто спать.

Она немного мешкает, разрываясь между необходимостью выгнать его и желанием к нему прижаться. И все же делает так, как он просит. Его руки змеями оплетают ее тело, он тут же подтягивает ее к себе, прижимая спиной к своей груди. Зарывается носом в ее волосы, щекотно выдыхая ей прямо в шею. А она тихонько улыбается в темноте, глядя на звезды в ночном небе. Он с ней. Куда бы он ни бегал там, в ночи, сейчас он с ней, и это так невыразимо приятно.