Дорога сегодня долгая. Надо бы и привал поискать. По камням тяжело так — шарк, шарк, кто это шаркает, я что ли? Развалюха старая. Я, конечно. Никого тут больше и нет, только камни под ногами, горы вокруг да цветы над головой. Покачивают своими роскошными бутонами, смотрят тычинками на меня, пыльцу на лоб сыплют. Сплетничают, небось, между собой: что, мол, это такое забрело? Не к месту я здесь. Старый орк в окрестностях светлого Единограда.
Палка задела о камень, стукнула. Оступился и чуть не упал, нога опять заныла, чтоб её... обеими руками за клюку ухватился, боль переждать. Воздух клоками из груди рвётся. Отпустило... и я отпустил клюку свою, ослабил судорожную хватку. Сколько уж лет этой палке. Сам строгал, на совесть, так что крепкая она. Ещё меня переживёт.
Цветы у них тут, конечно, знатные. Что цветы, что травы — в два моих роста, листами, как крыльями, машут, разве что не улетают. Светлый Единорог, говорят, силу этой земле даёт такие махины растить.
Ковыляют старые кости. Передохнуть бы. Пойду-ка наверх по горам, пещеру какую найду. Сил нет.
Выше и выше шаркаю... поредели цветы, а там и вовсе пропали. Только камни шуршат да ветер легонько повеивает. Чистый тут воздух, горный, насыщенный, хоть ложкой черпай. Хорошее место, знали Высокие, где поселиться. Не то, что мы, орки...
Девичий крик. Выше по склону.
За ним второй, пронзительный.
Откуда это? Ничего нет, спокойны серые скалы... А, вот оно — справа. Покатились и запрыгали по склону камешки, проползло наверх бурое и чешуйчатое. Зверь какой-то, не вижу сослепу: дракон, мантикора, виверна? Пропал из виду — снова появился. А, ну точно дракон. Хвост волочится, как верёвка, в пыли. Крылья сложены, сам он лезет, как ящерица, чуть не на брюхе, тремя лапами загребает, а в четвёртой крутится, барахтается тоненькая такая с ручками-ножками. И кричит.
"Спасите!" Ветер полощет, развевает светлые волосы.
Чтоб тебя... эльфийку тащит, змей летучий! Туда, наверх, в пещеру, где дыра на скале темнеет, по краям мхом изрезана и сухими колючками.
Я сжал палку и заторопился наверх, как мог. Ещё один крик.
"Храните мудрую расу, ибо через неё придёт к вам Свет". Это из Кодекса. Давно уже не верю я ни единому слову Кодекса, но такая это штука... за годы как грязь под кожу въедается. Из нутра по костям липнет: не хочешь, а вспомнишь. Мне от него уже никуда не деться.
Тяжко... я вполз на площадку к пещере задыхаясь, подгребая своей третьей ногой, деревянной. Этакая старая животина, что выискала безлюдное место и пришла издохнуть. А ну не всё ли равно. Отчего не тут помереть?
Выходи, дракон, тут вот драконоборец пришёл, желает сразиться.
Он копошился у входа, гора бурой чешуи. На мой оклик повернул треугольную голову. Я, насколько мог, выпрямился и погрозил ему клюкой.
— Отпусти её или будем драться!
Глупый ты орк. Без малого три сотни лет тебе, а ума так и не нажил. Ну и умри здесь с первого удара драконьей лапы, изжарься в огненных струях со своей палкой.
Дракон сморгнул. Растерянно повёл головой. Девчонка вдруг завелась, вылезла из-под тёмных когтей и на четвереньках зашустрила в сторону.
Зверь догонять не стал. Да что это с ним? Я обтёр лицо — льётся со лба, да что за напасть! — и поморгал. И разглядел наконец. Чешуя тусклая, крылья рваные, будто молью изъеденные, кости чуть не наружу торчат. Ох ты ж, ну и противник мне подобрался, аккурат под мою стать.
— Ну, — говорит он хрипло, — отпустил. Будем драться?
Девчонка забилась под куст и смотрит голубыми глазёнками. Из-под листьев и колючек только коленки выглядывают и ручки — белые палочки. Да волосы аж до земли струятся, жёлтые, как полуденный песок.
Дракон понуро стоит, свесив драные крылья.
— Ты что, — говорю, — из ума выжил? Она ж из Высокой расы, да за неё с тебя шкуру спустили бы! Из-под земли достали бы, из-за облаков выцапали и чешую твою ржавую с костей — как перчатку, заживо. Слышишь?
Он вздохнул, устало так. Поник весь, хвост совсем провис. Чешуйки все топорщатся, как на больной рыбе.
— Да какая разница. И так недолго осталось, не всё ли равно, где помирать? С голоду я тут вот, тащу всё подряд...
Голос у него хриплый, надтреснутый, чувствуется в нём стариковское дрожание. На мой похож.
Девочка-эльфийка подскочила, осмелела что ли, и ручонкой своей указывает:
— Он на меня напал! Этот дракон не чтит Кодекс. Убей его, орк!
Убить его? Да что-то руки тяжелы, не поднимаются. Приберегу я покамест силы.
— Зачем, Высокая, его и так приберёт скорёхонько. Иди с миром, дракон. Имя-то твоё как?
— Кадрак, — ответил.
Ещё раз вздохнул, развернулся, грузно ставя лапы, и поволок хвост в пещеру. Там залёг в темноте, как ворчливый голем, поворочался и затих.
Девочка ахнула, подбежала к пещере, вернулась, руками машет, никак не уймётся.
— Как это?! Его надо...
— А ты, Высокая, из Единограда будешь?
Мысли — видно — как ветер переменились, глаза по-иному загорелись.
— Да, я у дворца живу. Я Эльфина, наследница рода Вейнар, моя мать — Арлайна Светлая, а отец заседает в Высоком Аоре.
Вся она крутится, вьётся. Стройная, лет двенадцати девчушка, лёгкое розовое платье на ней всколыхивается, летит за руками, за изящным станом. Ножки в атласных туфельках. Волнами идут пшеничные волосы, на шее прыгает серебряный медальон.
— Пойдём, Эльфина. Домой тебя отведу.
Солнце жарит из безупречно голубого неба. Тяжело на палку опираюсь. Она будто вросла в руку, пустила корни в морщинистую кожу, в заскорузлую тёмно-зелёную ладонь.
Тук — стучит по камням, тук — облачко пыли.
Эльфина то сзади бежит, то впереди припрыгивает. Быстро топочут туфельки, волосы, как невесомые крылья, разлетаются. Такая лёгкая она, такая светлая, глаза как голубые лепестки, личико — жемчужинка.
Смотрю я на неё, девчонку из Высокой расы, и Кодекс Единорога по жилам прямо в голову стучит. "И придёт народам большим и малым благость через расу Высокую, Мудрую расу". Не мой это завет, не от моего народа пошёл, а поди ж вытрави его теперь из сердца...
Началось всё лет двести с лишним назад, когда я ещё орчонком был. Молоденький совсем, но не дитё; до посвящения мужей недолго оставалось. Юнец, в общем. Оркастан наш — станица орочья — как встал некогда в пустыне, так и стоял не шелохнувшись вросшей кочевничьей стоянкой. Хижины, как диковинные грибы с жёсткими шкурами, расставились по пустыне на долгие вёрсты и мало-помалу выцветали, ссыхались от солнца. И жили мы там, в песке и на жёлтых камнях, как и предки задолго до нас жили.
И вот однажды появился под частоколом у ворот один такой, как Эльфина, пшеничноволосый и сказал, что пришёл передать нам свет истины. Мы взяли его, понятно, и убили. Вражда ведь у нас, многовековая. Потом ещё один — тоже пешком, с чистым взглядом и непокрытой головой. Встал у ворот и руки к небу: "Орки, я принёс вам слова мудрости! Отворите!" Его тоже — саблей по горлу.
Пятого уже выслушали. Перед тем, как примериться острой сталью к белокожей шее, Рогрох кивнул: "Ну говори, откуда лезете и зачем по одному".
Тот вскинулся и вроде улыбнулся, растерянно так. Совсем незлобиво.
— Я шёл к вам, орки, неся в своём сердце учение света и мудрости. Старый мир живёт в страхе и ненависти, пришло время открыть себя для великой любви ко всему живому. Я пришёл передать вам слова новой веры...
На этом Рогрох его оборвал. Потом недоумённо пожал плечами и принялся вытирать лезвие.
Но посланники не закончились, наоборот, полезли даже чаще. То и дело оказывался под частоколом кто-нибудь с пыльными стёртыми ногами, обгоревшим носом и пустой флягой из-под воды. Их быстро и чётко резали и пристраивали волколакам. Но они всё равно шли.
Первое, что меня тогда поразило — все они были безоружны. Не то что меча или лука, а вообще ничего, даже завалящего ножика. Я ворочался по ночам, в голове не укладывалось: вот иду я один, в далёкую даль, во вражеский стан, как же я не возьму саблю, а лучше две? Эти эльфы что, безумны все до одного? Да нет же, не лают, не воют, песка в рот не пихают, глаза ясные, говорят складно. Что тогда?
Я выходил в ночную пустыню, бродил и слушал сухой ветер, что намывал на ноги холодного песка. По чёрному небу пересыпались звёзды, как прозрачные осколки, а из камней щетинились бледные пучки трав.
Не боится тот, у кого сила. Эти странники отринули меч и копьё, значит, есть у них иная сила, о которой предания моего народа почему-то молчат. И я стал присматриваться к путникам, пару-тройку тщательно обыскал, с некоторыми удалось перекинуться словцом.
А однажды пришла Айнаэль.
Я стоял тогда на часах; перекликнулся со старшими и первым открыл ворота. Она стояла на краю пустыни, стояла просто и естественно, будто по-соседски заглянула на чай. За её спиной бушевал степной суховей, бесплодная земля стлалась трещинами до самого горизонта и далеко за ним, а при ней не было даже котомки. Запылённый плащ, трогательно опущенные руки. Сама беззащитность. Она взглянула прямо и искренне глазами нежно-голубого цвета. Лучезарно улыбнулась.
Я растерялся. Краг и Грох подбежали и тоже замялись, но хмыкнули — приказ есть приказ — и, скрутив её, отвели к вождю.
У колодца собрался какой-то народ, вождь Раххар бугрился, как огромная буро-зелёная глыба.
— Кто такая? — рыкнул он, и в пустыне кустарники попригибались. — Зачем ты здесь?
Она светло взглянула на него.
— Добрый орк, добрые братья и сёстры, — произнесла она, — моё имя Айнаэль.
Она не взывала с надрывом, не звенела хрустальным колокольчиком; она звучала нежно и искренне.
— Я не иду путём одного народа, но иду путём всей земли. И он привёл меня сюда. Орки, я желаю вам добра. Я пришла помочь вам обрести свободу, снять путы злобы, что сковали вас изнутри, отпереть клетки жестокости, которые выстроили вы!
— Нет у нас никаких клеток, мы свободный народ! — обозлился Раххар.
Хрогрот лучше понял, о чём она.
— Поди расскажи это сначала своим, — предложил он. — Хотят перемирия, пусть так и говорят.
— Эльфы уже приняли новую веру, — безмятежно улыбнулась Айнаэль. — Сияющий Белый Единорог вышел из леса Истин и дал миру своё слово. И велел нести его всем на земле, всем расам разумным, ибо только вместе, сплотившись, сможем изгнать мы раздор из наших земель и зло из наших сердец...
Народ заскучал, зашумел и разделился. Одни хотели прикончить пленницу на месте, другие предложили обождать — мол, волколаки и так в последнее время разъелись, стали медленно бегать. Я кричал за вторых, но думал совсем не о волколаках.
Раххар махнул ручищей, рявкнул — посадите её покамест в яму — и Айнаэль отвели к частоколу, где было нарыто под такие случаи. Она покорно спрыгнула и обернулась, наивно выглядывая наверх. Грох осклабился ей и сгорбился, показывая, что лицо лучше опустить, а то песка в глаза нападает. Такая любезность. Вдвоём с Крагом, пыхтя в распаренной пыли, они придавили яму тяжеленной решётчатой крышкой. С глухим стуком вмялось в землю по краям. Тонкую эльфийскую фигуру внизу теперь полосовало на части чугунными прутьями.
Народ постоял и начал расходиться. Я сидел у решётки, пока мы не остались одни.
— Айнаэль, — позвал я.
Она подняла голубые, как небо, глаза.
— Моё имя Аркх. Скажи, зачем ты пришла сюда, к своим врагам?
— Вы не враги мне.
— Да ну. Три сотни лет как режем друг друга. Это что, друзья?
— Вражда закончится. Новый мир будет создан на согласии и добрососедской любви. Аркх, ты никогда не видел этого, но закрой глаза и представь... вот, смотри, все битвы исчезли. Орки больше не теряют лучших из племени, дороги чрез рощи и густые леса безопасны, дети растут в мире, страх и ненависть не отравляют души... Это ли не Кар-Гоал, прекрасный мир из ваших легенд, куда попадают после смерти?
Она выглядывала из чугунного квадрата, тонкие пальцы едва обхватывали толстенные прутья. Внизу раскиданы камни и искорёженные железки, эльфийка подтягивалась к решётке, балансируя на ржавой бадье.
Я возразил:
— По смерти — да, но при жизни туда не попасть. Потому что закон таков: злом отвечают на зло. Когда эльфы убили старого вождя, мы были в ярости. И когда перекрыли Шаг-Натал и перестреляли тысячу наших — тоже. Всегда так. Вот мы кинули тебя в яму — ты злишься на нас, ведь так, да, злишься?... нет... вижу, что нет... Почему?!
— А ты сам, Аркх, разве сердишься на маленького ребёнка, который ударил тебя? На безумца, который оскорбил тебя? Разве желаешь им мести?
Вдалеке визгливо перекрикивались, лаяла собака. Я замялся, молчал и бессмысленно шарил глазами по белым костяшкам пальцев на прутьях.
— Нет, — продолжала она, — потому что они неразумны. Так я не могу держать на вас зла. Но мне грустно, потому что не могу взять за руку вас, заплутавших, и вывести к свету...
Она протянула сквозь решётку свою руку и прикоснулась к моей. Я вздрогнул. Нежная, как молодой листочек, чуть прохладная. Трепещет... но скоро замрёт; мы прервём её биение, мы убьём её. Мы жестоки, плутаем во тьме. Прокляты злобой; она права.
Я не мог не поверить. Передо мной были её дела; и наши. Она открыто пришла — мы схватили её. Она сказала, что желает добра — мы не выслушали её. Не опасна в Оркастане даже ребёнку — но мы бросили её в яму и закрыли железом, как дикого зверя.
— Мудрость спасёт всех нас, — негромко, светло говорила эльфийка. — Мудрость Белого Единорога...
Я огляделся — вроде никого — и попытался сдвинуть решётку. Ни на пядь. Упёрся, широко расставив ноги, выгнул спину, как верблюд, и тянул вверх, пока не выдохся. Намертво.
— Не надо, Аркх, ты надорвёшься, — увещевала снизу Айнаэль. У меня сердце заныло от её слов.
Из-за хижин показалась ребятня, у частокола прохаживалась стража; слишком опасно. Я вернусь ночью, прихвачу инструмент и сдвину чёртову крышку — так я решил. Этим нежным рукам не след тянуться сквозь прутья.
Я весь день околачивался рядом, иногда подходил и говорил с ней, и всё яснее видел её правду. Её ответы порой оглушали меня, я застывал, осенённый, и ловил ласковый небесно-голубой взгляд из-под решётки. Вечером уплёлся домой с ворохом путаных мыслей и наверняка знал только одно — я вернусь, когда всё стихнет, и выпущу прекрасную Айнаэль на волю. Расставаясь, я признавался и горячился, а она сказала только:
— Не волнуйся, Аркх... всё хорошо. Всё правильно. Да хранит тебя Белый Единорог.
Я не спал всю ночь.
В самый тёмный час, перед рассветом, я прокрался с ломом к решётке. Руки чуть не лопнули от напряжения, но я выкорчевал её и отбросил на сторону. Глухо упала пудовая крышка, разогнав песок вокруг себя. Немного просыпалось с края в темноту, на замерший свёртком плащ и белёсое скрюченное тело. Вверх, на меня, смотрели застывшие голубые глаза.
Ночи в пустыне бывают ледяны и нещадны; хрупкая Айнаэль окоченела, сидя в яме.
Когда я вытаскивал её, то думал о последних её словах и не понимал. Как это может быть правильно? Как? В чём тут правда? Или она просто утешала меня? Она, голодная замёрзшая пленница, утешала меня, сильного и свободного?
