Киевская Русь и Малороссия в Xix веке Толочко

Разумеется, авторы меморандумов излагали ровно столько истории, сколько было полезно для убеждения правительства. Но их начитанность в истории была более глубокой, а ее понимание изобиловало оттенками, не всегда уместными в официальных бумагах.

Некоторые из этих «патриотов» пробовали свои силы в составлении больших произведений на историческую тему. Если эти усилия и приносили какие-то осязаемые плоды, а не были только намерениями, они погибли бесследно. Но из случайных замечаний мы узнаем, что, например, Василий Полетика готовил какую-то историю Малороссии[224]. Полагают, что она либо осталась незавершенной, либо пропала. Адриан Чепа также намекал, что его собирательство исторических раритетов должно послужить основанием для истории, либо им самим написанной, либо кем-то другим по его материалам[225].

Вся эта деятельность преследовала одну цель: добиться признания и быть принятыми. Вопреки намерениям участников, она привела к противоположному результату: укрепляя легитимность своего собственного, отличного от российского, исторического нарратива, «патриоты» только способствовали убеждению в том, что Украина страна иная, с иным народом и непохожим прошлым. Краткий период их «историографических разысканий» важен не только тем, что создал канон понимания малороссийской истории в самой Малороссии, но и тем, что впервые экспортировал этот канон за ее пределы, в имперский центр, сделав его в какой-то мере официальным пониманием истории края.

Если исторические разыскания «патриотов» все же кажутся лишь незначительным примечанием к украинской исторической мысли, следует помнить, что, вероятно, именно из этого умственного движения возникла загадочная «История русов», мистификация и псевдоэпиграф, оказавший чрезвычайно глубокое впечатление на историческое воображение российской публики. Первые документальные сведения о ней происходят из 1820-х годов, а первая рукопись, по сообщениям, была обнаружена в 1828 году[226]. Работы, посвященные поискам авторства «Истории русов», могут составить целую библиотеку. Кажется, в двух малороссийских губерниях не осталось ни одного человека, умевшего читать и писать, которого бы не прочили в ее создатели. Многим проницательным исследователям всегда казалось, что «История русов» выглядит несколько чужеродно в контексте 1820-х годов и, должно быть, возникла ранее. Некоторые (Горленко, Лазаревский) даже предлагали приписать ее одному из наших «патриотов», Василию Полетике. Недавно гипотеза о более раннем происхождении получила дополнительную аргументацию в работе Сергея Плохия[227].

Кто бы ни был истинным автором «Истории русов», заманчиво думать, что она выросла из дискуссий о малороссийском дворянстве. Если это так, то перед нами тот редкостный случай, когда можно наблюдать действие потайных пружин историографии: от изначального внешнего импульса к формированию среды знатоков прошлого, огранке и шлифовке идеи и, наконец, к знаменитому тексту.

По понятным причинам «патриоты» идентифицировали себя с «короткой» версией украинской истории, которая вскоре ляжет в основание романтического видения украинского прошлого и окажется в наибольшей степени ответственна за «национальное пробуждение» XIX века. В ней было все, что так ценил романтизм: героика, жертвенность, благородство духа, кровавые битвы, жестокие притеснения и путь к свободе. Нельзя сказать, что без «короткой» казацкой истории возникновение украинского национализма в XIX веке было невозможно. Вероятно, национальные «будители» нашли бы какие-то иные исторические символы и мифы, хотя и сомнительно, чтоб они оказались бы столь эффектными. «Короткая» история оказалась идеально приспособлена для конвертации в национальный миф. Она почти безупречно выполняла задачи, возлагаемые на национальную историю. Ни одна версия, предложенная впоследствии, не смогла составить ей достойную конкуренцию.

В «Мертвых душах» слово «дорога» в значении «проезжего пути» употреблено больше 80 раз, и ни разу в откровенно порицательном смысле. Худшее, что Гоголь может сказать о дороге, что она «скучна» или «ухабиста». Но любое путешествие («дорога») несет в себе «странное, и манящее, и несущее, и чудесное», даже «спасительное».

Глава шестая

Спор о наследии Киевской Руси: Максимович versus Погодин

Спор между Михаилом Петровичем Погодиным и Михаилом Александровичем Максимовичем о судьбе средневекового Приднепровья[228] случился так давно — в середине позапрошлого уже столетия, что сегодня мало кто ведает о действительных его причинах; еще меньше обращаются ныне к первоначальной аргументации ученых[229], помня лишь общее впечатление, внушенное позднейшими комментаторами. При этом в «историографической памяти» Украины эта полемика и поныне числится среди важнейших вех, отмечающих становление самостоятельной исторической мысли, а Максимович представляется былинным витязем, который в одиночку отстоял право украинцев[230] считать Киевскую Русь частью собственной истории. Как и с любым событием, которое по тем или иным причинам становится весьма важным для потомков, полемика Погодина и Максимовича уже почти целиком превратилась в миф, вовсе утратив свои реальные очертания. Трансформации этого научно-публицистического спора в героический эпизод, память о котором следует всемерно почитать, немало способствовал и его внешний формат. Ибо взору потомков он стал представляться открытым поединком, из которого, по мнению сторонников Максимовича, украинский ученый вышел безусловным победителем. То была своего рода историографическая битва Давида с Голиафом. Ведь параллели, и в самом деле, напрашиваются сами собой: если Максимович — частное лицо, уединившийся на своем хуторе, знаток прошлого, то Погодин — знаменитость, профессор Московского университета и академик; украинец против россиянина; неофициальная украинская культура vs официозная имперская история. Эти оппозиции прочитываются даже слишком легко.

В российской историографии эта полемика, судя по всему, не оставила сколь-нибудь серьезного следа[231]. Совсем по-другому дело обстоит в украинском лагере[232]. Обмен посланиями между старыми приятелями превратился на страницах учебников в первое публичное столкновение двух соперничающих версий украинской истории, и исходная битва оказалась выиграна украинцами на чужом — историческом — поле боя. Сегодня помнят: если великоросс Погодин отрицал какую бы то ни было языковую или этническую связь современных ему украинцев с Киевской Русью, то украинец Максимович энергично отстаивал понимание ее как составной части украинской истории. Исходя из этого, в позиции Погодина склонны усматривать элементарный рецидив великодержавности, а в аргументах Максимовича — украинский патриотизм. Поскольку вполне очерченные и знакомые идеологические позиции распознать гораздо легче, чем вдаваться в действительную суть спора, то принято считать, что Максимович отстаивал понимание украинской истории как независимой, близкое к тому, которое легло в основу позднейшей схемы М. С. Грушевского (о начале непрерывной истории по сути Украины прямо с докиевских времен, от антов[233]). Однако, как мы постараемся показать, такое расхожее представление не просто далеко от истины, а прямо противоположно тому, что, собственно, имело место в действительности.

Из-за того, что переписка (и сопутствующие полемические тексты) оказались прочитаны неверно[234], стоит обратиться к ним заново. Для нас это давнее столкновение важно и показательно тем, что наглядно демонстрирует, насколько проблематичной представлялась «Киевская Русь» еще в середине XIX века, каким серьезным вызовом она была для только рождающихся тогда национальных историографий и, наконец, сколь неожиданными оказались российские и украинские ответы на этот вызов.

В 1856 году Погодин опубликовал написанную в виде послания Измаилу Срезневскому статью[235]. В ней ученый предлагал, как ему казалось, удовлетворительную разгадку тому историческому парадоксу, который в середине XIX века — после «открытия Украины»! — уже нельзя было не принимать во внимание. Парадокс этот, коротко говоря, состоял в том, что древнейшие события российской истории разворачивались главным образом на юге Руси (близ Киева, Чернигова, Переяслава) — там, где историки поколения Погодина уже определенно помещали украинцев. При этом малороссы по всем признакам представляли для них отдельный народ, который свои традиции — историческую, фольклорную, языковую — никак не связывал с Киевской Русью. И это не казалось заблуждением: видные филологи того времени, в частности Срезневский (как признанный знаток русского и украинского наследия), также утверждали, что в текстах древнерусских памятников признаков современного украинского языка не обнаруживается. Собственные наблюдения Погодина убедили его в том, что древнерусская княжеская традиция не принадлежит малороссийской истории, что украинский фольклор не сохранил, например, былин, где главными персонажами были бы деятели домонгольского киевского периода, напротив — украинские думы повествуют прежде всего о недавней истории казачества.

Как быть с этим очевидным противоречием? Что же на самом деле случилось? Ведь что-то должно было произойти, чтобы Киевская Русь изменилась бы столь неузнаваемо и превратилась в Украину. Так называемая «погодинская теория», которая стала результатом вышеозначенных раздумий над историческими судьбами народов Восточной Европы, оспаривалась впоследствии каждым новым поколением украинских историков. В конечном счете в ней стали видеть лишь наивную в научном плане, но идеологически опасную диверсию против украинской истории. Попробуем, однако, разобраться в логике рассуждений российского исследователя.

История, как уже мыслил ее Погодин (поскольку его взгляды формировались под влиянием немецкой философии, особенно Шеллинга и отчасти Гегеля), в значительной мере является творением «народного духа», ее облик определяет народ. Истории тем и различаются, что принадлежат разным народам. И если историк видит перед собой две разных истории, значит, и создали их два различных народа. Поэтому последовательный ученый должен додумать эту идею до конца и обнаружить в прошлом такие перемены этнического состава, которые и привели к наблюдаемому ныне положению дел.

Способ разрешения проблемы, предлагаемый Погодиным, состоял в допущении, что в древние времена территория Южной Руси была заселена великороссами. Именно они заложили на этих землях начало истории, которая позднее найдет свое продолжение в истории владимиро-суздальской, а еще позднее — московской. Великороссы же и создали (еще оставаясь на юге) ту культуру и литературу, непосредственными наследниками которой станет затем Северная Русь и, в конечном итоге, Великороссия. Этим «южным» по происхождению великороссам принадлежит и тот тип государственной традиции (княжеской), из которой вырастет Московское великое княжество, а впоследствии и царство Московское.

Такое «перемещение» истории и всевозможных феноменов прошлого можно объяснить только миграцией — массовой, почти поголовной — той народности, которая, покидая края своего первоначального проживания, унесла с собой все, что ей принадлежало: язык, письменность и литературу, фольклор, политические традиции и институты. Лишь один период восточноевропейской истории мог стать эпохой подобного библейского исхода — монгольское завоевание середины XIII столетия. Монголо-татары, устроив на юге Руси разгром чрезвычайных масштабов, спалив дотла и разрушив ее главные города, уничтожив физически или забрав в плен значительную часть населения и установив суровый карательный режим, принудили уцелевших жителей юга массово переселяться в более безопасные районы Северной Руси. Ведь там все-таки сохранилась власть князей, в лесах при случае можно было переждать очередные набеги, на севере оказались восстановлены (или не в такой степени понесли урон) города. Известия о «Руськой земле» (то есть Киеве, Чернигове, Переяславе) надолго исчезают со страниц русских летописей, начиная с середины XIII века, и такое отсутствие информации должно было свидетельствовать о прекращении исторического процесса на этой территории.

Опустевшие в послемонгольские времена земли, по мысли Погодина, были заселены новым народом — выходцами из менее пострадавших от монголо-татар западных земель («с Карпат»). Этот новый этнос, заняв бывшую территорию великороссов, стал творцом иной истории, украинской, которая, следовательно, не имеет непосредственной преемственной связи с событиями периода Киевской Руси:

Следовательно, возникновение новой народности — казацкой — Погодин объяснял приблизительно так же, как двумя поколениями позднее станет описывать происхождение великороссов Михаил Грушевский, — а именно смешением, метисацией. Погодин набрасывал свою теорию широкими мазками, не вдаваясь в детали и допуская оговорки, однако главные ее положения сам считал «достоверными»:

Статья Погодина была написана еще в 1851 году, за пять лет до ее публикации. Именно обстоятельства периода, когда зарождались идеи Погодина, обуславливали и общую реакцию на выступление историка, в частности отзыв Максимовича. Отклик этот был принципиально отличным от той интерпретации «длинной» украинской истории, которую впоследствии полемически обнародует Грушевский и которая потом задним числом закрепится за Максимовичем[238]. Именно появившийся почти полвека спустя обзор Грушевского, для которого любая «укороченная» история Украины была «ненаучной», обозначил положительных и отрицательных персонажей дискуссии и превратил Погодина в антиукраинца, а Максимовича — в защитника украинского дела. Грушевский писал в эпоху национализма и едва ли правильно понимал (даже если и пытался) мотивы и аргументацию как Погодина, так и Максимовича. Для Грушевского оказалось достаточно обозначить позиции: в то время как Погодин отрицал киево-русское прошлое украинцев, Максимович на нем настаивал.