Имел ли кризис начала 1620-х годов еще более широкое значение, охватил ли он север Европы? Именно так считал Р. Романо, который делал этот вывод исходя из анализа международного судоходства в другом его ключевом пункте — Копенгагене. Датские историки в 1906—1953 гг. издали 7 томов статистических данных о взимавшихся датской короной с иностранных кораблей зундских пошлинах за 1497—1783 гг.[45] Согласно этим данным среднегодовое число рейсов через Зунд достигло максимума в 1590-е годы (5623 против 1336 в первой половине XVI в.), затем снижалось, причем снижение в 1620-е годы было весьма заметным (3726 против 4779 в 1610-е годы) и дошло до минимума в 1660-е годы (2600 рейсов). При учете другого показателя — размеров тоннажностоимостного сбора — максимум приходился на 1610-е годы. Если рассматривать движение отдельных товаров, то 1620-е годы ознаменовались резким падением вывоза балтийского зерна в 1622—1624 гг. из-за неурожаев в Польше и затем из-за новых неурожаев и блокады воевавшими с Польшей шведами устья Вислы в 1627—1629 гг.; этому соответствовало сильное сокращение ввоза на Балтику соли — главного импортного товара для прибалтийских стран.
Однако статистическая серия зундских пошлин имеет существенную лакуну — в ней отсутствуют сведения о тоннаже судов. Французский историк П. Жаннен проделал специальные изыскания, чтобы установить эволюцию тоннажа зундского судоходства разных стран по соответствующим данным для Кёнигсберга[46]. Оказалось, что в первую половину XVII в. тоннаж голландских кораблей очень сильно вырос (а они составляли 60—70 % общего числа), так что общий вид кривой с учетом тоннажа стал выглядеть совсем иначе. Если показатели 1590-х годов для голландских судов принять за 100, то индекс 1646—1653 гг. будет по числу кораблей 62, а по их тоннажу — 136, вместо падения получается рост; последствия кризиса 1620-х годов (индекс 1624—1631 гг. по тоннажу 75) были преодолены благодаря последовавшему подъему. Аналогичные результаты были получены для английских судов: при показателях 1623—1625 гг., принятых за 100, индекс 1635—1640 гг. составил 109 по числу кораблей, зато 196 по тоннажу. Жаннен обратил внимание и на то, что кризис 1620-х годов затронул не все статьи балтийской торговли: вывоз льна и пеньки возрастал и в это время. По всем этим соображениям он отверг мысль Романо об общеевропейском значении кризиса 1620-х годов и пришел к выводу, что решительный перелом вековой конъюнктуры на Балтике следует связывать с другим, более всеобъемлющим кризисом 1650-х годов. Тем самым утверждалась идея о постепенном распространении кризиса, охватившего вначале средиземноморский юг Европы и лишь затем, к середине века, затронувшего и север континента.
Новое фактическое ограничение хронологических рамок общего кризиса принесло изучение конъюнктуры последних десятилетий XVII в. Авторитетный французский историк-экономист Ж. Мёвре обратил внимание на то, что с 1680-х годов намечается некоторое оживление деловой активности[47]. Жаннен также отметил, что 1680-е годы были временем крутого роста зундского судоходства (4 тыс. среднегодовых рейсов, что означало рост более чем на 50 % по сравнению с 1670-ми годами), несмотря на то что хлебные цены в Амстердаме находились тогда на самом низком уровне. Польские экспортеры стремились компенсировать падение хлебных цен ростом вывоза — хороший пример, подтверждающий отсутствие жесткой прямой связи между движением цен и торговой активностью. Правда, в следующие 30 лет число рейсов через Зунд показывает тенденцию к падению (тоннаж судов тогда существенно не менялся), но если мы учтем, что в 1690—1700-х годах сильно увеличивается число незарегистрированных рейсов (вместе с ростом шведского судоходства, освобожденного от уплаты зундских пошлин) и используем данные Жанненом оценки доли таких рейсов, то окажется, что и эти два десятилетия следует отнести к фазе высокой торговой конъюнктуры. Резким спадом балтийской торговли ознаменовались только 1710-е годы, что было явно связано с войной на Балтике, а уже с 1720-х годов после заключения мира и активного подключения к балтийской торговле России начинается характерный для XVIII в. устойчивый постоянный рост зундского судоходства. Статистическим данным о переломе конъюнктуры в 1680-е годы соответствуют и цифры депозитов Амстердамского банка. Именно в эти годы размер вложенных в него капиталов, снизившийся было в 1660—1670-е годы с 8,32 млн до 5,95 млн гульденов, вновь, как и в первой половине XVII в., начал быстро расти, дойдя к концу 1690-х годов до 13,75 млн гульденов.
Новые исследования подмывали теорию общего кризиса, побуждая вносить в нее все новые оговорки. Картина общности средиземноморского кризиса с 1620-х годов была нарушена благодаря исследованию М. Морино марсельской торговли[48]. Портовый сбор в Марселе очень резко вырос после заключения франко-турецкого торгового договора 1604 г. и неуклонно рос вплоть до Фронды, составив в 1642 г. 29 тыс. ливров против 4,8 тыс. ливров в 1603 г. Этот шестикратный рост объяснялся тем, что через Марсель шло снабжение сырьем успешно развивавшейся лионской шелкоткацкой промышленности.
Особенно тяжелый удар по теории общего кризиса нанесли другие работы того же М. Морино, лишившие эту теорию ее казавшегося столь прочным количественно-монетарного основания[49]. Морино поставил целью проверить правильность мнения Гамильтона о низком уровне ввоза американского серебра во второй половине XVII в. Он сделал это опираясь на подсчеты регулярно печатавшихся в голландских газетах данных о прибытии в Испанию драгоценных металлов. Результаты оказались сенсационными. Уже в 1661—1665 гг. среднегодовой ввоз составлял минимум 28,8 млн песо (ср. с приводившимися выше цифрами Гамильтона), а в 1670-е годы, 1686—1690 и 1695—1700 гг. цифры ввоза превышали рекордный уровень 1590-х годов (максимумом стал среднегодовой ввоз последнего пятилетия века, составивший 46,2 млн песо). Проверив на своих источниках результаты американского историка, Морино выявил ряд не учтенных им рейсов, из-за чего степень падения ввоза в 1630—1660 гг. оказалась преувеличенной. Тот факт, что докризисный уровень ввоза был восстановлен в первое же пятилетие после Пиренейского мира 1659 г., непреложно свидетельствовал об обусловленности всей кризисной фазы военной обстановкой. Впрочем, уже Шоню отметил связь между спадом испанской трансатлантической торговли с 1620-х годов и возобновлением в 1621 г. испано-голландской войны в условиях, когда голландский флот стал проявлять особую активность именно на атлантических морских путях. Стало ясно и то, что количественно-монетарная теория не объясняет движения цен в XVII в., коль скоро широкий ввоз серебра после 1660 г. не мешал стагнации цен. Вся мировая экономическая конъюнктура XVII в. представляется сейчас гораздо более сложной, противоречивой и богатой компенсационными возможностями.
Такие возможности имелись и на самом рынке драгоценных металлов, о чем можно судить по статистическим данным о торговле голландской Ост-Индской компании. Падение ввоза серебра через Испанию во второй четверти XVII в., видимо, сказалось на временном сокращении вывоза компанией драгоценных металлов в Азию. Среднегодовой размер этого экспорта, составлявший 0,97 млн гульденов в 1610-х и 1,25 млн гульденов в 1620-х годах, затем сократился примерно на треть, равняясь в 1630, 1640 и 1650-х соответственно 0,89; 0,88 и 0,84 млн гульденов. Но уже в 1660-х годах уровень 1620-х годов был практически восстановлен (1,19 млн гульденов), а с 1680-х годов (1,97 млн гульденов) начался крутой и необратимый рост (в 1720-е годы голландская Ост-Индская компания вывозила на Восток ежегодно в среднем на 6,6 млн гульденов). Примечательно, однако, что отмеченное выше временное падение валютного экспорта не привело ни к какому сокращению закупок компании в Азии. Сумма их росла неуклонно (в 1620-е годы — 1,53 млн., в 1630-е — 2,17 млн, в 1640-е — 2,56 млн, в 1650-е — 2,67 млн, в 1660-е годы — 3,14 млн гульденов). Испытывая трудности с получением серебра из Европы, компания обратилась к другим источникам его поступления, активизировав свою торговлю с Ираном, Японией и Филиппинами (куда американское серебро попадало на испанских судах более спокойным тихоокеанским путем). Вывоз компанией серебра из Японии в 1650-е годы даже превышал размеры вывоза его из Европы.
Система мировой торговли была налажена достаточно прочно, чтобы выдержать испытания, предлагавшиеся ей изменчивой экономической и политической конъюнктурой.
Глава 2
СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ЕВРОПЕЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVII ВЕКА
Английская революция середины XVII в. не только придала процессу генезиса капитализма необратимый характер, но также открыла новую стадию этого процесса, на которой не торговля, а промышленность стала решающим фактором экономического прогресса. Английская революция сформировала в Европе раннебуржуазный регион (к которому наряду с Англией принадлежала и Голландия), являвшийся вплоть до Французской революции конца XVIII в. в международном масштабе бродилом процесса перехода от феодализма к капитализму.
Однако составившие «ядро» буржуазных порядков в Европе Англии и Голландии не только ускорили этот процесс в странах Западной Европы, в глубинных и скрытых его основаниях, но и затормозили его — на уровне социальных и политических структур (постепенное вырождение абсолютизма, ужесточение системы сословных статусов, истолкование феодальных прав в терминах римского права и т. п.), а в странах Центральной и Восточной Европы новая фаза процесса генезиса капитализма обернулась утверждением крепостничества.
Отталкиваясь от указанных процессов, уже нетрудно типологизировать течение экономической истории второй половины XVII в. в различных странах Европы. При этом совершенно отчетливо вырисовываются четыре региона, каждый из которых оказывался в специфическом общественно-экономическом положении в рамках системы общеевропейского взаимодействия: 1) регион, в котором господствовал раннекапиталистический уклад, наиболее полно выражавший суть собственно мануфактурной фазы общественного производства (Голландия и Англия); 2) регион, где эта фаза общественного производства воплощалась лишь в укладе, остававшемся подчиненным в господствующей феодальной структуре (Франция, ряд районов Германии, Швеция); 3) регион, в котором в XVII в. отмечается общественно-экономический регресс, попятное движение в сравнении с XVI в. (Испания, Португалия, Северная Италия, Юго-Западная Германия); 4) регион крепостничества (Заэльбия, Чехия, Венгрия, Польша, Прибалтика, Россия).
Итак, раннекапиталистическая «сердцевина» европейской экономической жизни локализовалась в XVII в. на Северо-Западе Европы, прежде всего в Голландии и Англии. Здесь находился «узел» всей совокупности противоречивых тенденций века, связанных с консолидацией капиталистических форм хозяйства в общеевропейском масштабе. И случилось это потому, что и Голландия и Англия, к тому времени успешно проделавшие свои буржуазные революции, обеспечили, хотя и в разной степени, достаточные условия для развития этих форм. В этом регионе капиталистические общественно-экономические распорядки стали господствующими в обществе, в то время как феодальные отношения — поскольку они еще сохранялись — оказались оттесненными в разряд изжившего себя уклада. Поскольку Нидерландская революция без малого на 100 лет опередила Английскую революцию, поэтому не приходится удивляться, что XVII век в экономической истории Европы был отмечен гегемонией Соединенных провинций, что именно для них этот век оказался «золотым». Только после так называемой «славной революции» — переворота 1688 г. Англия стала воспреемницей былой гегемонии Голландии в европейском мировом хозяйстве.
Общепризнана торговая экспансия Голландии с указанием на дешевизну морских перевозок как на важный фактор в превращении Амстердама в перевалочный центр международной торговли того времени. Мы же подчеркнем, что речь должна идти прежде всего о превосходстве этой страны в сфере производства, а также торговли и финансов. Чтобы открыть для себя мировой рынок в качестве его законодателя у Голландии — малой страны с населением, едва достигавшим 2 млн человек, — имелось только одно средство — сделать собственную продукцию единственной в своем роде в сравнении с тем, что могли предложить соперники, — голландские сукна, полотно, продукты сельского хозяйства, прежде всего молочные (сыр), морского хозяйства (сельдь) не имели себе равных на рынках Европы. Если в XVII в. казалось, что торговое превосходство основано на сельдяном промысле, а Даниэлю Дефо представлялось в 1724 г., что богатство Голландии зиждется на функции «всемирного перевозчика», то современные нам исследователи делают упор на эффективности производственного механизма, на новые, капиталистические основания его функционирования.
В середине XVII в. половина жителей таких провинций, как Голландия, Утрехт, Фрисландия и Гронинген, питались привозным хлебом. Однако голландцы сумели извлечь выгоду из неблагоприятных естественных условий. Откачка воды требовала насосов, а последние требовали двигателей. В результате страна покрылась сетью ветряных двигателей, приспособленных для откачки воды. Такова была первооснова расцвета в стране инженерного дела, так называемой «древесной механики». Отвоеванные у моря земли — польдеры — стали рассадниками интенсивного земледелия. Здесь в XVII в. выращивали главным образом технические и овощные культуры, а также фрукты. Голландцы того времени слыли их наиболее искусными производителями. Значительный сдвиг в сельском хозяйстве в сторону интенсификации возделывания трав, обогащавших почву, распространение кормовых культур, создававших условия для зимнего содержания скота, органические удобрения и тщательная обработка почвы, обеспечивавшие высокую урожайность полей (1:8 — 10), — все это открывало возможность для роста городского населения — урбанизации и индустриализации. Правомерно поэтому заключить, что Голландия почти столетием раньше, чем Англия, пережила агрикультурную революцию.
Однако Голландия была не только ведущей сельскохозяйственной страной Европы, но и наиболее эффективным индустриальным ее центром. Прежде всего прогресс коснулся традиционной отрасли промышленности — текстильной. Ее центром стал Лейден, куда бежало много мастеров из южных (испанских) провинций и где было основано производство новых тканей (байки, саржи, камлота и др.). Если взять за 100 их производство в 1584 г., то в 1664 г. оно уже составило 545, т. е. в 5,5 раза больше.
О том, насколько голландский шерстяной промысел превосходил в первой половине XVII в. английский, свидетельствует то обстоятельство, что завершающие операции по изготовлению английских так называемых широких сукон — окраска и отделка — производились не в Англии, а в Голландии, что влекло за собой потерю 40 % стоимости готового продукта в пользу последней. Когда же по предложению лондонского олдермена Кокни Яков I Стюарт попытался запретить вывоз из Англии неокрашенных сукон (1614 г.), то из этого ничего, кроме ущерба для английского экспорта, не вышло (Голландия — основная производительница красителей — ответила запретом вывоза их в Англию и ввоза оттуда окрашенных сукон). В конечном счете через три года от этой затеи Лондону пришлось отказаться, так как Англия ни технологически, ни по состоянию торгового флота еще не была готова к тому, чтобы соревноваться с голландцами в этой сфере.
