Сломанный рай

Я пытался вклиниться, но он уже вошёл в транс, руки воздеты, голос набирает силу:

— Выставка Тиля Оулмайра — это последнее откровение перед великим возвращением! Те, кто примет правду, станут избранными. А те, кто отвернётся... — он понизил голос до трагического шёпота, — ...останутся в тьме, как заблудшие души, отвергшие свет.

— Жорж, — я всё-таки протиснулся в короткую паузу, — мы прекрасно знаем, что они реальны. Но разве не проще принять, что это была научная экспедиция?

Он посмотрел на меня с такой жалостью, будто я только что признался, что верю в плоскую Землю.

— Научная экспедиция? Ох, Эд... Это слишком человеческое, слишком мелкое для них. Они — Создатели. Они вылепили нас из глины звёзд, вдохнули в нас душу и разум. Каждый символ, каждая линия в пустыне — это их молитва, их завет с человечеством. Вы просто ещё не открыли сердце для полноты истины.

М-да.

Концепция Жоржа и компании оказалась предельно незамысловата. Они тупо переклеили стикер 'Господь Бог' на 'Сеятели' и продолжили молиться по старому доброму канону. Вместо бородатого старика на облаке — пришельцы с летающими тарелками. Вместо 'Бог спасёт' — 'Сеятели вернутся... и спасут'.

Итог 'слегка' предсказуем: снова никто ничего не делает, все дружно ждут чуда.

На фоне такого эрзаца геллянская Великая Дорога Сеятелей выглядит на порядок более цельной и перспективной.

Чукалон всё ещё бубнил мне в ухо про 'неоспоримые свидетельства' и 'космический завет', когда я услышал сдавленный всхлип.

Резко обернулся:

— Лил?

Она не ответила. Только медленно подняла взгляд — в глазах тревожное сочетание: благоговение и что-то очень похожее на ужас.

Я метнулся к ней, заглянул через плечо.

Разворот старой папки. Древний топор с двумя лезвиями. На одном — четыре смутно знакомых символа.

Лил с трудом протянула руку и ткнула пальцем в фотографию:

— Дорога Сеятелей...

Несколько секунд я тупо смотрел на снимок, потом мозг включился. Это не возглас удивления, и не краткая молитва вроде земного 'Господи Иисусе'. А совершенно буквально: на лезвии древнего топора выбита надпись, которая читается именно так — 'Дорога Сеятелей'. Те самые символы, которые я много раз видел на плакатиках, развешенных по всему геллянскому космическому кораблю.

Одним движением выдернул лист из папки и сунул Лил:

— Пойдем. Держись за руку!

— Позвольте, позвольте, — попытался возмутиться Жорж, шагнув вперёд.

Я отодвинул его в строну как ставший ненужным стул:

— Вы нам очень помогли. Спасибо.

На лестнице, не задерживаясь ни секунды, вызвал Грамма:

— Пришли к нам свою фигуру, срочно!

Фигура появилась вместе с автомобилем. Я показал роботу изъятую из кружка боготворцев-любителей картинку с напутствием:

— Грамм, найди все что можешь про эту штуку.

Много времени поиск не занял — для искина такая задача пустяк. Так что отчет мы с Лил слушали прямо по дороге домой.

Топор оказался золотой секирой из пещеры Аркалохори, что на Крите. Сделали его минойцы где-то в 1700 году до нашей эры. Хранилось чудо в музее Бостона, и на сей момент безвозвратно утрачено. Тут спрашивать детали у Грамма нет смысла, и так ясно — золото в эпоху Распада людей интересовало исключительно 'на вес', в виде ценного металла.

А вот надпись гораздо интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Она выполнена на так никогда и не расшифрованном слоговом письме 'Линейное А', которое появилось примерно в 1800 году до нашей эры и использовалось до 1450-го. Без грубых прототипов в виде картинок или счетных палочек, а сразу готовое, сложное — с почти сотней знаков стабильной формы.

Уже потом минойцев смели, а может и заместили, микенцы — они же ранние греки, которые успешно натянули сову на глобус, то есть адаптировали доставшийся в наследство алфавит под слова своего языка. Так родилось успешно раскрытое, но совершенно ненужное нам 'Линейное Б'.

Собственно, Лил волновал только один вопрос: есть ли еще надписи на 'Линейном А'. Ее легко понять — либо топор какой-то дикий феномен, единичный артефакт, либо... это система, и во дворце Кносса четыре тысячи лет назад писали тем же письмом, что и на Гелле. А может, и говорили на том же языке.

Меня же заинтересовали сами минойцы. Я затребовал с Грамма подробную справку... и вопросов у нас, можно сказать, не осталось.

Появились они на Крите будто из ниоткуда. Вот не было никого кроме неолитических дикарей с каменными топорами и скребками, и ра-а-аз... почти без раскачки, полноценная цивилизация. Фрески — сплошное движение и цвет. До сих пор глаза разбегаются: фантастические растения, синие обезьяны, прыгающие через быков девушки, морские звёзды размером с человека, женщины в высоких тиарах, с обнажённой грудью и странными, текучими змеями в руках.

Заимствовать подобное особо неоткуда — что шумеры, что египтяне того времени — далеко не образец прогресса и высокой культуры. Строить пирамиды, храмы и каналы там уже умели, а вот рисовать динамические сцены сходного уровня — и близко неспособны. А ведь технологии заимствовать намного проще, чем художественный вкус и стиль.

Впрочем, и по части архитектуры минойцы не отстали от соседей — выстроили сложнейшие многоэтажные дворцы с сотнями помещений, световыми колодцами и колоннами, которые достояли как минимум до эпохи Распада, и скорее всего, стоят до по сей день. Канализация и водопровод — чуть ли не лучше, чем — местами — в благословенной Америке 'золотого века'. Минойские унитазы, к примеру, очень продвинутые — с деревянным сиденьем и эффективным смывом в специальную канализационную систему.

И самое загадочное: ни одной крепостной стены, ни одной башни, ни одного рва. Даже найденное оружие, и то — скорее церемониальное, чем боевое.

— Зачем стены, когда они владели морем, — равнодушно отметила Лил. — И совсем не змеи в руках женщин, а Вел'криш.

— Я думал это щупальце осьминога! — насторожился я.

Лил улыбнулась:

— Вел'криш это что-то похожее на ваших пиявок, только больших и вкусных.

— Буэ... предупреждать надо!!!

Слова кончились. Нет, понятно, материал необходим несколько раз проверить, получить доказательства, и прочее, прочее. Но ни у Лил, ни у меня не осталось никаких сомнений: минойскую цивилизацию, как и геллянскую, пять с лишним тысяч лет назад стартовали одни и те же Сеятели. Но не на уровне глобального проекта всемогущих Богов, а... да-да, той самой, скромной и ограниченной в ресурсах научной экспедиции.

Дома нас уже ждала толстая пачка распечаток всего, что Грамм смог нарыть о минойцах. Я пошел на кухню, греть пиццу и заваривать так полюбившийся Лил зеленый чай.

Она же, не говоря ни слова, сразу уткнулась в бумаги.

Очень скоро стало ясно: да, язык однозначно геллянский и вполне современный — если, конечно, не считать корявых технологий выдавливания в глине и царапанья по металлу. По содержанию — сплошная рутина: бесконечный дворцовый документооборот или маркировка изделий — как, например, на пифосе из музея в Гераклионе.

Лил перебирала листы быстро, почти небрежно — и сразу отбрасывала в сторону всё про коз, масло, зерно и амфоры выпитого вина. Пока не наткнулась на посох. Вернее — на навершие в форме большого кольца из слоновой кости, по которому извивались выгравированные строки. К сожалению, по большей части разрушенные временем.

Сперва она только хмыкнула:

— И ритуалы-то совсем похожие.

А потом лицо у неё резко побелело.

Я никогда не видел её такой, уже думал вызывать медицинский дрон..., но она подняла руку: не надо.

Палец Лил уткнулся в уцелевший фрагмент:

— Тут написано: в год двести девяносто второй с коронации царя Талассара Морехода.

Я честно попытался понять, почему это должно меня потрясти, но не смог и выдал дежурное:

— Интересно...

— Это имя моего деда. И его прозвище. Геллянское прозвище.

— Но... как?!!!

— Галп, — тихо, с какой-то очень глубокой, почти физической болью произнесла Лил.

— Глоток? А это еще что за напасть такая?!

Лил опустила глаза, но я заметил тяжелый блеск с трудом сдерживаемых слез.

— Ах, ты же не в курсе, — вспомнила она вдруг.

Отложила лист, как будто он обжёг ей пальцы, и медленно выдохнула.

— Слушай.

Я уже знал, что корабли скользят между звёздами через свёртки — или, как их ещё зовут, кротовые норы. Проход через них требует ювелирной навигации, стальных нервов и немалого мастерства. И никто толком не понимает, как это работает на самом деле.

И вот теперь, Лил, наконец-то, раскрыла подробности.

Эмпирически установлено: у каждой звезды всегда есть две стабильные точки. Одна над северным полюсом, вторая под южным. Они ведут к другим системам. Случайно, не всегда к ближайшим, но точно не на край галактики. Сам по себе переход мгновенен и каких-либо заметных затрат энергии не требует, достаточно зайти 'снаружи' в сторону звезды точно по оси вращения.

Соответственно, выйти из начальной системы можно только в две других, и далее, двигаться по цепочке, от звезды к звезде. Казалось бы, любая непроходимая свертка — остановка и конец экспансии..., но есть важный нюанс. Тридцать процентов систем в ближайшей вселенной — двойные, а восемь — тройные. Получаются некие хабы, резко повышающие связность.

Гелле повезло: она получила от природы хоть и не прямой, но стабильный выход сразу на два хаба — двойной и тройной. Что, в теории, открыло для них пути как минимум к девяти десятым систем галактики. А вот на практике природа преподнесла немало сюрпризов. Некоторые свертки оказались непроходимы — то есть, из них никто и никогда не возвращался. Другие — пустышки: зашёл и вышел в той же системе. Есть одна известная несимметричная нора, которая выводит не обратно, а в третью систему — и лишь невероятная удача позволила исследовательскому кораблю вернуться кружным путём.

Вся сеть — сплошной клубок без начала и конца. Никакой закономерности, никакой связи с реальным пространством. Может, где-то есть трансгалактические магистрали. А может, эти свёртки вообще можно перепрограммировать. Ученые трудятся в поте спины и лица, прогресса, однако, не видно.

— Нет никакого способа проверить, куда ведёт нора, кроме как отправить туда людей, — тихо сказала Лил.

Она смахнула влагу со щеки — быстро, почти сердито.

— То есть... что-то их там... глотает? — начал догадываться я.

— Галп... — она выплюнула это слово, как проклятие.

— Но у вас же есть компьютеры, — удивился я. — Можно послать автоматический зонд!

Лил потянулась к чашке чая, сделала жадный глоток.

— Если бы всё было так просто...

Проблемой стали космические лучи — или, точнее, ультра-высокоэнергетические частицы. Явление хорошо знакомое специалистам моего старого мира: по мере уменьшения размеров транзисторов лавинообразно растёт вероятность флипов, или переворота битов — что, разумеется, влечёт сбой в работе программы.

Заметно это становится уже начиная с одного микрометра — уровня девяностых годов двадцатого века. Начиная со ста нанометров — флип становится серьёзной угрозой, требующей специальных радиационно-устойчивых чипов, защиты и резервирования. И это — на орбите Земли. В космосе, ближе к звезде, всё гораздо хуже.

Это, кроме прочего, одна из причин — если не главная — резкого замедления развития компьютеров на Гелле. Логика экономии ресурсов неумолима: если транзисторы меньшего размера просто не выживают в космосе — значит, негодны для Дороги Сеятелей. Пожалуйте в общую очередь, куда-нибудь рядом с улучшенным аппаратом для раздачи каши космонавтам.

Но это полбеды.

На входе в свертку поток высокоэнергетических частиц резко нарастает — квантовые флуктуации в горле делают его в сотни раз интенсивнее. Длится это при нормальном проходе недолго — десять, может, двадцать минут, — и люди под специальной защитой переносит такой экстрим более-менее безболезненно. А вот компьютеры, сложность которых пригодна для управления звездолётом, не выдерживают. Флипы сыплются лавиной, система крашится несмотря на любое резервирование.

Чем-то более простым не обойтись. Параметры курса на входе и особенно на выходе нужно корректировать постоянно, даже в системе с одной звездой. А уж когда рядом вторая или третья — становится по-настоящему сложно. Без опытного, хорошо тренированного экипажа через кротовую нору не пройти.

Попытки сделать зонд на самых простых, радиационно-стойких микросхемах, конечно, были. И вполне успешные — такие зонды активно используются и постоянно совершенствуются, теперь запуск трех зондов — обязательный минимум перед проходом любой новой свертки.

Но вот незадача... Запустили зонд — не вернулся. Второй, третий, четвёртый — то же самое. Что делать? Пометить нору как непроходимую? Поначалу так и делали... и быстро уткнулись в тупик: доступных путей осталось катастрофически мало.

И люди снова пошли на смертельный риск.

Если зонд не вернулся — шансы экипажа — один из трёх.

— Невозвращение — не всегда гибель, — заметил я.

Лил снова потянулась к чашке, но на этот раз не отпила — просто повертела её в руках, словно пытаясь найти в остывшем чае ответы.

— В гибель у нас никогда и не верили по-настоящему. Так проще идти в свёртку. Когда думаешь, что друзья... где-то там, живые, ждут.

— Знаешь, — сказал я после паузы, — в моём мире люди тоже так утешались.

— После того, как корабль вернулся из несимметричной свёртки, появилась полная уверенность. Они, по дороге домой, едва не решили остаться на одной симпатичной планете. Голосование за продолжение полета прошло шестеро против пятерых.

Я кивнул, соглашаясь.

— Теперь мы знаем еще больше.

Мы помолчали. Без слов понятно, чем отличается поселение на тупиковой планете, с надеждой, что вот-вот, друзья найдут и спасут, и провал в безнадежное, глубокое прошлое.

— А большие экипажи?

— Десять-двенадцать человек, обязательно семьи. Их специально готовят к выживанию, снабжают инструментами, приборами, огромным запасом семян, эмбрионами, зародышей полезных животных и даже рыб. Кроме того, в случае невозврата, в эту свертку принято отправлять несколько грузовых зондов, то есть, смерть от недостатка кислорода, воды или продуктов им точно не грозит.

— С такими исходными и правда можно захватить остров и основать новую цивилизацию.

— Дед верил в удачу. Он вернулся два раза!

— А на третий раз — организовал себе царство! — я растопырил пальцы над головой, изображая корону. — Завел двадцать жён, двести детей, и жил долго и счастливо.

О! Наконец-то лицо Лил покинули слезы. Еще чуть-чуть — и появится улыбка.

— Можешь оценить, сколько экипажей так у вас пропало?

Она нахмурилась, вспоминая.

— Наверно, около трех сотен. Но погоди, погоди... человечество на земле возникло задолго до минойцев!

— Если пришел один — мог быть и второй, пораньше, или третий, — небрежно отмахнулся я. — А не был — так будет. Исследования-то не прекратились.

— А почему... — начала задавать вопрос Лил, и осеклась.