На мой взгляд, это красноречивое свидетельство печальной «политической пенсии» представителей прежних гегемонов позднезолотоордынского мира, выраженное через человеческие эмоции, — маркер смены основных игроков внешнеполитической сцены. В этой цитате отражен закат средневекового татарского мира, окончательно наступивший в XѴII веке.
Итак, ногаи выезжали в Московское государство не от хорошей жизни — они были образцовыми кочевниками и мыслили себя только таковыми, а в новых условиях им приходилось «оседать на землю», что в их среде считалось непрестижным и неуважаемым. Иногда их попросту высылал в Москву правящий бий с целью обеспечения собственной безопасности. Сытостью проживания царь и великий князь заменял им свободу. Основной пользой от их проживания в Московском государстве было их участие в военных кампаниях. Иногда московскому правителю они были нужны как «резервные» бии (это случалось редко). Почти все знатные ногаи выезжали со своими людьми (как минимум 50—70 человек).
Романов же как «татарский» город был нужен лишь для того, чтобы хоть куда-то селить прибывавших в Московское государство ногаев. Он не играл какой-либо фактической роли во внешней политике Москвы, не являясь «юртом», как Касимов (в значении тронного места, места правителя). Видимо, причиной тому было то, что он появился на внешнеполитическом небосклоне Москвы уже после кардинальной смены ситуации в позднезолотоордынском мире, после военных захватов Казани и Астрахани. Его обитатели уже не возвращались в «большую политику», в отличие от непостоянных царственных гостей Каширы, Серпухова и других подобных городов. В целом Романов не являлся «юртом» как таковым, так как в нем сидели не Чингисиды, а представители более низкой страты[142] позднезолотоордынской иерархии — клана Мангыт. При этом ногаи жили в городе постоянно на протяжении 1564—1656 гг. Видимо, это было вызвано в том числе и тем, что начиная с 1550-х гг. нестабильность в Ногайской Орде была постоянной, и практически все время находились персоны, желавшие покинуть ее пределы.
Астрахань и Сибирь как московские юрты
Имея за плечами опыт испомещения татарских выходцев в центральных областях Московии, после завоевания Казани и Астрахани, окончательно низведя Касимовское ханство в 1567 г. до статуса марионеточного юрта, Москва, по всей видимости, решила экстраполировать свои дипломатические успехи на новые горизонты. Искусство дипломатии было полезно во внешней политике: еще было сильно в военном отношении Крымское ханство, и говорить с ним только с позиции силы было и неэффективно, и небезопасно. Поэтому институт «московских юртов» получил своеобразную «растяжку»: в них стали «превращать» прежде независимые татарские государства, чтобы более эффективно (и эффектно) играть на внешней сцене. Неудивительно, что первым в этом ряду стало бывшее Астраханское ханство.
В позднезолотоордынскую эпоху Астрахань оставалась символом прошлого могущества империи Чингис-хана. Крымские Гиреи долгое время не оставляли идею захватить город или по крайней мере посадить на его престол представителя своего рода: они претендовали на «Астраханский юрт» с момента возникновения Крымского ханства. С конца 1560-х гг. требование «уступки» Астрахани стало главной темой московско-крымских отношений. Планы посадить в Астрахани младших Гиреев под московским протекторатом время от времени возникали и у Ивана IѴ584.
После катастрофичного по своим последствиям майского похода 1571 г. хана Даулет-Гирея на Москву правителями двух государств обсуждался в числе прочих также и вопрос об уступке Крыму Астрахани. Московские послы должны были воспрепятствовать новому походу и побудить хана согласиться на размен послов до заключения соглашения о конкретных сроках и условиях уступки Астрахани585.
Иван IѴ требовал гарантий того, чтобы в Астрахани оставалось русское население с обеспечением ему полной безопасности. По сути дела он ставил вопрос о сохранении московского протектората над Астраханью, указывая, что «нашему боярину в Астрохани быти»586. Еще в 1555 г. в переписке с Литвой Москва заявляла:
Царь Дербыш живет в Астарахани имени для (выделено мной. — Б. Р.), а дела всякые делает царя и великого князя наместник587.
Видимо, подобное положение вещей намеревались сохранить и при крымском ставленнике. Условия «уступки» Астрахани показывали, что в Москве реально учитывали возможность перехода Нижнего Поволжья под номинальный крымский контроль. Иван IѴ, очевидно, предполагал в крайнем случае превратить Астрахань в некое подобие Касимовского ханства второй половины XѴI века588.
Крымским Гиреям удалось заполучить Астрахань для представителя своего рода. Однако ситуация, в которой это произошло, была скорее карикатурой на то, что они действительно хотели. Неслучайным кажется, что это произошло только в конце XѴI в., после истории с предложением касимовского престола крымскому царевичу, сыну Даулет-Гирея. Посмотрим, как это происходило.
В результате очередного династического конфликта в Крыму летом 1584 г. на Северный Кавказ бежали три брата: хан Саадет-Гирей и султаны калга Мурад-Гирей и Сафа-Гирей, все — дети хана Мухаммед-Гирея ІІ. Они были изгнаны их дядей Ислам-Гиреем II. В результате соглашения между братьями было решено, что Мурад-Гирей попытается заручиться поддержкой московского царя. В Москве же решили извлечь из ситуации максимальную пользу, и у руководителей внешнеполитического ведомства это практически получилось.
После долгих и сложных переговоров летом 1586 г. султана Мурад-Гирея со своим двором отпустили в Астрахань. Уже осенью 1586 г. Крымское ханство, Малые и Большие ногаи, а также все «черкасы» были ошеломлены этим невероятным известием. Мурад-Гирей водворился в Астрахани в качестве брата законного крымского «царя» Саадет-Гирея и одновременно Чингисида, призванного консолидировать «под рукой московского царя» мирз «Казыева улуса» и Больших ногаев: со стороны Москвы целью отправления трех султанов на юг было сдерживание воинственного пыла хана Ислам-Гирея II и содействие восстановлению дружественных отношений Московского государства с Большой Ногайской Ордой589.
18 июля 1586 г. Мурад-Гирею объявили об отпуске в Астрахань590. В июле царевич шертовал Федору Ивановичу за себя и своих братьев царя Саадет-Гирея и царевича Сафа-Гирея:
…что быти им под государевою рукою в ево государеве жалованье и воле, и жити под Астараханью, и во всем государю лиха не хотети, и стояти против государевых недругов591.
Шертная грамота была еще известна в 1626 г.592 Весьма красноречива запись в Разрядной книге 1475—1605 гг.:
То го же года июля в 18 день отпустил государь крымского царевича Мурат Кирея Магмет Киреевича в Астрахань, а из Астрахани ему идти промышлять под Крым, а взем Крым, сести ему на Крыме царем, а служить ему царю и великому князю Федору Ивановичу всеа Русии593.
А. А. Новосельский полагал:
Запись Разрядной книги ценна тем, что она выдает сокровенные замыслы московского правительства: правительству царя Федора Ивановича как будто рисовалась возможность посадить в Крыму зависевшего от него царя, как это некогда было в Казани и Астрахани594.
Намерения московской стороны в отношении султанов частично раскрылись в период переговоров с прибывшим в апреле 1587 г. имперским посланцем Г. Гойгелем. Имперские подданные должны были быть информированы о наличии формировавшейся в Нижнем Поволжье мощной группировки — будущей Орды под московским контролем и командованием:
А царевич Мурат-Гирей был у государя нашего на Москвы, а ныне он поехал жить в государя нашего отчине в Астрохани. А с ним и крымские князи и мирзы и улусные многие люди, да с ними ж ногайские мирзы Арсанай мирза, Дивеев сын, да Хан мирза, Касыев сын, да Ибрагим мирза Исупов да Бра Газы мирз Шейдяков. И иные многие мирзы ногайские со своими улусы до сорока тысяч у государя нашего вотчины у Астрохани по крымской стороне все государю нашему служат595.
В общих чертах можно реконструировать условия договора, по которому Мурад-Гирей посылался на проживание в Астрахань. Статус султана в городе установить непросто. Однозначных сообщений о «пожаловании» Чингисида доходами с города нет. Однако частично астраханские доходы шли на содержание Гирея и его двора596. Федор Иванович, судя по всему, обещал всестороннюю, в том числе и военную, помощь братьям в их борьбе за Крым, в частности, терскими, волжскими, яицкими и донскими казаками597. Мурад-Гирей, в свою очередь, бил челом московскому царю о холопстве (sic!), становился его подданным и, по-видимому, отказывался от права отъезда598. Братья Мурад-Гирея от «прямого холопства» дистанцировались.
Несомненно, находясь в приграничном городе, который больше напоминал крупный военный лагерь, крымский царевич был более чем ограничен в своих действиях. Воеводы всячески опекали царевича, в том числе и через приставленных к нему переводчиков[143]. Он практически не мог действовать самостоятельно. Его положение в Астрахани, конечно же, значительно отличалось от положения иных Чингисидов, «расквартированных» в центральных уездах Московии. Скорее, Мурад-Гирея следовало бы отнести к кормовым Чингисидам — Чингисидам, получавшим не доходы от пожалования городов или какие-либо другие (выход, ясак[144], разовые денежные дачи за участие в военных действиях, др.), а получавшим ежедневный корм и питье от московских властей, что считалось много менее престижным для потомков Чингис-хана. И все же хан Гази-Гирей II, в отличие от изгнавшего троих султанов хана Ислам-Гирея II, трактовал пребывание Мурад-Гирея в Астрахани как главы «Астроханского юрта»599.
В целом ситуация с «посажением» Мурад-Гирея в Астрахани не являлась уникальной и новой для московского внешнеполитического ведомства. Выехавший из позднезолотоордынского государства султан, имевший права на его престол, сажается Москвой на имевшееся «в наличии» свободное место, чтобы при удобном случае угрожать тому юрту, откуда он выехал, а то и пытаться усадить его на крымский трон. Также на Мурад-Гирея возлагались и другие внешнеполитические надежды.
Для нас здесь важна эволюция статуса Астрахани в московском понимании: из столицы независимого Чингисидского государства она превратилась в город, которым можно «жаловать» того, кого Москва сочтет необходимым, как это делали в период 1490—1590-х гг. с городами, расположенными в центральных уездах Московии (Кашира, Звенигород, Юрьев-Польский, Серпухов и др.). Не только собственные «внутренние юрты», не только Касимов, который потерял остатки своей автономии, но после середины XѴI в. уже и «тронное владение», каким после разгрома большеордынской ставки стала Астрахань, стали полной собственностью Москвы, по крайней мере в ее глазах.
Право военного захвата многое объясняло и позволяло в средневековом мире Степи. Однако еще не все татарские государства были «под рукою» московского царя. Поэтому вскоре данную, уже апробированную, модель политической «эволюции» Москва применила в отношении целого государства, бывшего формально еще независимым, а именно в отношении Сибирского юрта. При взаимодействии с сибирским ханом Кучумом бин Муртазой бин Ибрагимом (Ибаком) Москва уже полностью игнорировала претензии на равенство, приняв позицию превосходства. Не вдаваясь в фактографические детали, заострим внимание на принципиально важных для нас моментах.
В 1593—1594 гг. хан Кучум написал московскому царю Федору Ивановичу письмо, которое, к сожалению, не сохранилось. Два более поздних письма из Москвы Кучуму, впрочем, немного пересказывают его содержание. Кучум, очевидно, просил Москву «отдать» ему его юрт, освободить его племянника и вновь определить его в «царское жалованье под царскую высокую руку»600. Федор Иванович был готов даровать эти блага, по крайней мере частично:
Хотели тебя пожаловати, устроити на Сибирской земле царем, как было тебе быти в нашем царском жалованье вперед крепку и неподвижну601.
Примерно около 1597 г. Кучум написал свое второе письмо в Москву, вновь «прося» себе ханства, в этот раз уже конкретно указывая прибрежные территории Иртыша как желаемую местность. Его просьба вызвала к жизни два ответа из Москвы: один от Федора Ивановича, второй от его собственного сына султана Абу-л-Хайра. Судя по многочисленным текстуальным сходствам в письмах, похоже, что Абу-л-Хайр писал под диктовку официальных лиц Посольского приказа602.
В письме Абу-л-Хайр выражал надежду:
Ваше (Кучума. — Б. Р.), чаем, царево величество ныне похочет быть под великого государя, его царского величества рукою603.
Он уговаривал отца приехать в Московское государство «быти при царском величестве, при его пресветлых очех», где он получит полную благосклонность — города, земли и деньги — в полном соответствии с его статусом604. Чтобы уверить хана в том, что отношение к нему в Московском государстве будет адекватным, Абу-л-Хайр подчеркивал, что у великого князя и царя уже находится на службе множество ханов и султанов:
А у великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии Самодержца, у его царского величества служат многие цари и царевичи… и изо м[ногих] государств государские дети, и те все в [его?] жалованье живут без оскуденья605.
Если же Кучум все же решит вернуться в свой юрт в Сибири, то тогда Федор Иванович «своим царским жалованьем пожалует, [в Сиб]ирской земле царем велит быти»606.
Письмо московского царя было во многом идентично письму Абу-л-Хайра. В самом начале письма Федор Иванович делал сомнительное с точки зрения соответствия исторической истине заявление, что Сибирь издавна являлась «вотчиной» великих князей, начиная с XѴ в.:
Из давных лет Сибирское государство была вотчина прародителей наших… как еще на Сибирском государстве был дед твой Ибак царь, и з Сибирские земли всякую дань давали нашим прародителем великим государем царем607[145].
Москва заявляла, что Сибирь изначально подчинялась великим князьям. Эта претензия была отражена также и в титуле царя:
Всея Сибирские земли и северные страны повелитель и государь608[146].
Федор Иванович завершал свое письмо к хану-«отступнику» декларацией того, что, если последний желает «служить» московскому царю, он волен приезжать в Московское государство:
Объявляем, чтоб ты, Кучюм-царь, ехал к нашему царскому величеству, будет похочешь нашему царскому величеству служите… и наши царские прес[ветлые] очи видешь609.
