— Андрюша, мы свои дела в Париже завершаем. Скоро тоже поедем домой.
— Это хорошо.
— Да. Но ты помнишь, как я тут готовилась?
— Да.
— Вот, мне нужна твоя помощь, чтобы зря времени не терять.
— Какая? Что я должен буду сделать?
— Это можешь сделать только ты. Как князь Прозоровский. Как мой брат. Понимаешь?
Варя выложила перед Андреем несколько листов бумаги, и принялась объяснять свою идею.
Андрей сначала думал, потом начал задавать вопросы, потом кивнул.
— Да, это сложно. Но я сделаю.
— Вот и отлично. Если к моему приезду будет хотя бы база, это будет просто великолепно.
Андрей кивнул еще раз.
— Обещаю. Сделаем.
— Братик, спасибо тебе! А мы тут постараемся побыстрее — и домой. Хватит с меня этой Лягушарии.
Андрей хохотнул, и поцеловал сестру в щеку.
— Сделаю, Варенька. Только не задерживайтесь тут.
Это Варя могла ему обещать. Скоро, уже очень скоро — прощай, Париж!
* * *
А меж тем Рымник тоже получал свое. *
*— как и в реальности, только в реальности это было 11.09.1789, а у нас пусть уж будет 20.09.1789. Т.к. до Великого визиря доходили неутешительные вести, и он колебался чуть больше. Прим. авт.
Великий визирь Юсуф-паша не торопился в драку, шел медленно, с расстановочкой, но к пятнадцатому сентября все же дошел до австрийцев.
Союзники, которые 'храбростью' ничуть не уступали туркам, а иногда даже превосходили их, отступая еще быстрее, поступили в точном соответствии со своим характером — и удрали за реку Мильков. Юсуф-паша обустроился на позициях так, что его войско протянулось на два десятка верст.
Суворов, получив письмо от принца Кобургского с понятным призывом 'спасите-помогите, злые турки ногами бить будут!' сорвался с места со своими войсками, и преодолев за трое суток более восьмидесяти верст, явился к Фокшанам, где и встретился с австрийцами.
Около семи тысяч солдат у Суворова, примерно восемнадцать тысяч храбрых австрийцев.
И напротив — почти сто тысяч турок. *
*— видела и девяносто, и сто тысяч. Пусть будет нечто среднее. Прим. авт.
— Атаковать? Но... это невозможно!
— Тогда я атакую сам!
Да-да, героической австрийское войско, подсчитав численность противника, решило работать от обороны. Но Суворову-то как? До зимы тут стоять?
Ну, нет!
Врага надо бить, а не считать — и генерал решил, что атакует сам!
Поддержат его австрийцы, не поддержат — их дело!
И что оставалось делать несчастному принцу Кобургскому? Откажешься, так тебе же с двух сторон и достанется!
Вздохнул бедолага, да и согласился, что будет атаковать.
Обязательно будет. Главное, сразу прикинуть, куда удирать, если что.
* * *
Глубокой ночью войска Суворова переправились через реку Рымну, построились в каре и пошли в атаку. Повезло — турки рассчитывали, что против них будут только австрийцы, и не слишком-то готовились. Подумаешь, Австрия! И раньше били, и сейчас побьем!
Суворов оказался неприятной для них неожиданностью.
Ждать, пока турки выработают новый план он не стал — и скомандовал атаку.
На пути войска оказался овраг — Фанагорийский полк преодолел его, словно на крыльях, ударил в штыки, за ними пошел Апшеронский полк. Турки от неожиданности побежали, гренадеры захватили батарею — и шарахнули им вслед, чтобы не останавливались.
Началась свалка.
Турецкая конница попробовала ударить во фланг русским солдатам, может, не успеют среагировать, но апшеронцы встретили их огнем из пушек и ружей. Потом в ход пошли штыки.
Турки накатывали, солдаты стояли скалой, потом подошел Смоленский полк — и турки решили, что с них хватит.
Первая часть турецкого лагеря была захвачена.
Юсуф-паша, понимая, что так его и дальше бить будут, приказал коннице атаковать! Почти пятьдесят тысяч человек! Только бы сейчас опрокинуть, смять... бить в нескольких направлениях. И это было его главной ошибкой.
Реши визирь опрокинуть только австрийцев — они бы побежали. Ударь он только по русским — они бы закончились раньше, чем его конница, а потом можно было бы и австрияков добить.
Но он разделил своих сипахов. Бросил часть на левый фланг русских, половину между австрийскими и русскими войсками и остаток пошел в обход.
Хуже всего пришлось австрийцам у Карачая.
Но — русские стояли насмерть. И бежать как-то не получалось.
Когда рядом с тобой, наплевав на рвущуюся вперед оскаленную смерть стреляют, перезаряжают и снова стреляют, когда бьют штыками в хрипящие конские морды, держатся, стоят, не кланяются врагу...
Конница разбилась о каре, как волна о скалы. А сточить — не смогла, не хватило сил. Не свернули...
Суворов сам повел войска в наступление.
— Вперед! Ни шагу назад! Иначе погибнем! Вперед!!!
Союзникам оставалось только за голову хвататься. Но русские делали невозможное!
Они шли вперед.
Отбивая атаки турок, ломая через колено любое сопротивление, отвечая огнем на огонь. Конница пыталась атаковать, но уже слабо и несогласованно.
Суворов опрокинул и их, и на плечах бегущего противника подошел к главному лагерю османов.
Тут его уже ждали.
Сорок тысяч войска — у Суворова с союзниками было вдвое меньше, и сражались они с восьми утра, а сейчас было почти три часа дня, и устали...
Но это было даже не на злости.
Просто — впереди враг.
И его надо добить, уничтожить, разнести в кровавые клочья, а потом уж...
— Кавалерия!!!
Османов подвели полевые укрепления, которые были построены чуточку небрежно — ну кто мог знать, что эти безумцы дойдут сюда? Да никто! Вот и не слишком озаботились!
Шесть тысяч австрийцев атаковали прямо на окопы. И турки дрогнули.
Так не воюют! Это же против всей науки!
Русские прорвались сразу же за кавалерией, пошел врукопашную Стародубовский карабинерный полк, завязалась уже не битва — драка, в кровавые клочья, до последнего, когда даже умирая, думаешь не о себе — до последнего, штыком, руками, ногами, да хоть бы и зубами достать врага!
И турки дрогнули.
Кто побежал первым?
Не узнать. Но сердца стоять до конца и драться насмерть у них не хватило.
Юсуф-паша не потерял головы, он до последнего старался что-то сделать... да хоть бы оборону переправы организовать, но солдаты... нет. Турки в тот момент уже не были солдатами.
Просто — обезумевшая от страха толпа, которая спасала свои жизни. И не было им дела ни до Османской империи, ни до чести воинской, да и чести-то уже не было. Только жажда жить.
И они всласть утолили ее из разлившегося Рымника.
Не одна сотня турок утонула в нем при переправе.
Погибших у турок насчиталось порядка двадцати тысяч человек. У союзников — шестьсот пятьдесят человек.
Трофеев было столько, что даже интенданты воровать перестали — и так не лезет. Некуда.
И тут появился Потемкин.
* * *
— Ты с ума сошел?!
Камиль Демулен тряхнул головой.
— Нет. Я уезжаю.
— Но... ты нужен нам, ты нужен революции!
— Нет, Максимилиан. Я не останусь здесь. И Люси не оставлю.
— Люси... ах да! Ты собирался жениться!
— Я и сейчас собираюсь. Мы поженимся и уедем отсюда — пока еще можно.
— Пока? Камиль, объяснись.
Мужчина молчал, отводя глаза в сторону.
— Я думал, мы друзья.
— Я тоже так думал, Максимилиан.
— Но... — Максимилиан Робеспьер просто не знал, что сказать. Невелика птица — Камиль Демулен, но он был! И казалось, был всегда! Требовал провозглашения республики, издавал памфлеты, был под рукой...
И вдруг — уехать?
Это он-то, который свято верит в свободную Францию?!
— Камиль, ради нашей дружбы... я умоляю тебя рассказать, что случилось! Пожалуйста!
Камиль никогда не отличался твердостью характера, и не мог продержаться долго. А вот Робеспьер... у Максимилиана характер был — можно алмазы обрабатывать! Так что долго Камиль не продержался.
— Я собрался жениться на Люси.
— Я буду рад присутствовать на вашей свадьбе.
— И... я решил сходить к мадам Марэ.
— К кому, прости? В бордель?
Камиль посмотрел на друга даже с некоторым удивлением.
— К гадалке, Максимилиан. Только не говори, что ты не слышал про мадам Изиду Марэ.
Робеспьер задумался.
В его картине мира, что гадалка, что проститутка, особой разницы не было? Пользуется популярностью? И что странного? Хорошо обслуживает, значит.
Верить же в предсказания судьбы?
Ему?
С тем же успехом можно было верить... да ни во что, собственно, Максимилиан Робеспьер и не верил. Такой уж человек. Циник, скептик, жуткая язва, да еще с отвратительным характером — стоило ли удивляться, что он до сих пор не был женат? Даже внешность не помеха, если человек хороший, но Робеспьера и тут природа обделила. Вот речи он хорошо произносил, но речами в семейной жизни сыт не будешь.*
*— с Элеонорой Дюплей он еще не встретился. Но и там до свадьбы дело не дошло, прим. авт.
— И что сказала тебе гадалка?
— Те люди, которые будут на моей свадьбе, сначала приговорят меня к смерти, а потом и сами последуют за мной. И Люси она сказала то же самое.
— ЧТО?!
Робеспьер форменным образом осатанел.
Он?!
Приговорит друга?!
Да как эта дрянь вообще смеет?!
Что она себе позволяет?!
— У нее были многие, — подлил масла в огонь Камиль. — Просто все молчат. Но я слышал, что Мирабо даже поставил охрану на той улице.
— Мирабо? Этот роялист?!
Камиль развел руками.
— Мы скоро женимся с Люси, Максимилиан. И я буду рад видеть тебя на своей свадьбе. Но потом мы уедем из Франции. Гадалка сказала, что мы погибнем, сначала я, потом она, как член семьи врага народа, а нашего ребенка воспитают сиротой.*
*— представляете? ЧСВН — тоже придумали в прекрасной демократической Франции, отправляя на гильотину семьями. Чтоб не страдали друг без друга, наверное. Из гуманности. Прим. авт.
— И ты поверил.
— Да. Я — уеду.
Сказано было так жестко, что Максимилиан понял — не свернешь, не поспоришь. И развел руками.
— Скажи, а если я поговорю с гадалкой?
— Я все равно уеду, Максимилиан. Но ты сходи к ней. Она и правда... настоящая.
Робеспьер еще раз заверил друга, и что сходит, и что поговорит, и отправился к Мирабо. *
*— Демулен был казнен вместе с Дантоном. И через два дня казнили его жену. Догадайтесь, кто их осудил? Прим. авт.
* * *
Мирабо совершенно не обрадовал Робеспьера.
— Мадам Изида? Что вам от нее нужно, Максимилиан?
— Эта дрянь распускает слухи, которые порочат революцию!
— Да неужели? Какие именно?
— Она... она сказала, что я приговорю своего... друга!
Имен Робеспьер все же называть не стал.
Мирабо только плечами пожал.
— К тому идет, Максимилиан. К тому идет.
— Ты что... ты — тоже?!
— Мы превращаемся в чудовищ, Максимилиан. Ты видишь, что творится в Париже. А гадалка... она просто показала это.
— Я с этом разберусь!
— Как его величество?
— Гражданин Капет!
— Который хотел посадить ее в Бастилию, и пусть бы она сидела там, пока Бастилия не пала. Кто бы подумал об этом еще несколько лет назад?
Робеспьер коснулся камешка на цепочке часов.
Да, камешек с развалин Бастилии. Не талисман, но... может, все же именно он?
— А насчет Шатле она такого не предсказывала? Или Консьержери?
— Нет. Не трогай ее, Максимилиан! В чем она виновата? Панику она не сеет, речей не произносит, к чему тебе воевать с женщиной?
— А я воевать и не буду. Раз она знает будущее, то пусть посидит под замком! Поумнеет! Выпущу к Рождеству!
— Не надо.
— Будешь со мной спорить?
— Нет. но результат может тебе не понравиться.
— Посмотрим!
Робеспьер развернулся на каблуках и унесся.
Мирабо вздохнул, и принялся писать записочку мадам Изиде.
А потом остановился.
Все же... почему бы не проверить еще раз? Если настоящая — точно вывернется.
* * *
После побед при Бендерах, после получения отчета от Гудовича и де Рибаса, Потемкин понял, что надо ловить удачу за хвост. И пошел вперед, к Фокшанам, отправив Суворову гонца.
Суворов, послушно оставив ошалевших от неожиданного счастья австрийцев, повернул к Фокшанам.
Если Светлейший требует?
Александр Васильевич понял, что грустное стояние на месте закончилось, а коли так...
Бить врага?
Это со всем нашим удовольствием!
Октябрь тут хороший, спокойный, ясный, одно удовольствие кого-то еще разбить!
Встретились чуть ли не в чистом поле, Потемкин дружески обнял генерала — и потащил к себе на доклад. Выслушал, покивал.
Расстелил карту.
— Смотри, Александр Васильевич, пока войска рассеяны — бить надо! Гаджибей наш, вдоль берега идем спокойно... Измаил, Браилов, Силистрия — и идем на Варну и Шумлу! И до Константинополя!
— Успеем ли до зимы?
— Сколько успеем, столько и съедим! — грохнул кулаком по столу Потемкин. — Согласен?
— Бить врага — это я всегда согласен. Отпустишь к Измаилу, батюшка?
— Отпущу. И покажу кое-что. Союзникам давать не хотел, а нам сейчас пригодится. Пошли!
* * *
Первая встреча состоялась в небольшой и очень респектабельной компании.
Князь Потемкин, генерал Суворов (хотя принц Кобургский уже отписал домой, так что до графского титула Александру Васильевичу оставались считанные дни), майор Бонапарт и шесть пушек.
Первыми заговорили именно они.
Рявкнули, показали залп 'бонапартой' — Суворов аж облизываться начал, как кот на сметану.
— Эх, нам бы к Рымнику такое! Сколько б мы там турок положили!
— А я к Измаилу дам, — пообещал Потемкин. — И себе возьму. Согласен, генерал?
— Грех не согласиться будет, — глаза Суворова горели, прирожденному воину попало в руки новое оружие! И лишиться возможности его испытать?
Отказаться?
Да никогда!
— Молодец сей изобрел, — Потемкин почти отечески посмотрел на Наполеона. А что? Считай, его открытие! Под его чутким руководством!
Бонапарт подтянулся еще, хотя куда уж, представился. Суворова он разглядывал все это время, просто исподтишка. Удивлялся.
Почему они не поладили с Барбарой?
Не понять.
Что она — яркая, умная, подвижная, заражает своим энтузиазмом, умеет и придумать, и за собой людей повести. Что он — такой же. Даже просто стоит — и он мужчины словно ощутимая волна идет. Бывают такие люди, рядом рукой проведи, так все волоски дыбом встанут.
Не увлекался Наполеон мистикой, не знал про ауру и прочее, а то бы точно сказал.
Но и так...
Внешность?
Что он — баба, чужую внешность разбирать?
Человек, как человек, среднего роста, правда, повыше Наполеона, худой, с яркими голубыми глазами, очень подвижный, очень легкий, чем-то похожий на небольшую, но хищную птицу. Может быть, сокола...
Наполеон уже с ними познакомился.*
*— автор знает, что размах крыльев у сокола до 1,5 метра, и вес до двух килограммов, но согласитесь — тот же индюк больше по массе. Но — не хищный, нет. Прим. авт.
— Как, Григорий Александрович, не отдашь мне этого героя под Измаил?
