Утро черных звезд

Скрипач

Индиго-мир, свалка в окрестностях города Маквола

Скрипач сидел на мусорной куче и ел одну из самых вкусных в мире вещей — жареную картошку. Конечно, картошка была холодная, конечно, в ней иногда попадались заплесневелые кусочки, но это была ерунда по сравнению с тем удовольствием, которое сейчас получал Скрипач. Картошка завладела его мыслями целиком и полностью, душа его находилась почти что на самой вершине блаженства. Кусочек за кусочком, кусочек за кусочком... Когда картошка кончилась, Скрипач встал, облизнулся, вытер замаслившиеся руки о штаны и побрел потихонечку вглубь свалки. Хорошо. Даже карканье ворон и чаячий ор не причиняли сытому бродяге никакого беспокойства. И даже мелкая осенняя морось не смущала.

Скрипач был сумасшедшим и жил при свалке уже очень давно. Водители грузовиков, привозивших сюда мусор, считали его забавной местной достопримечательностью, и не более того. Порой, правда, встречались доброхоты, проявляющие желание помочь странной личности и устроить его судьбу. Скрипача ловили, отвозили в дом для душевнобольных, платили за его лечение... а через месяц он убегал и каким-то неизвестным образом вновь оказывался на той же свалке. Его словно влекла сюда неведомая сила.

Почему его прозвали Скрипачом? Водители говорили разное. Одни — за отрешенное выражение, навечно поселившееся на его лице, другие — за руки с длинными и нервными пальцами, третьи — за комично-живописный образ. По крайней мере, все сходились только в одном: скрипки у Скрипача в руках никто никогда не видел. А вот поди же ты, пристало. Скрипач и Скрипач. Имя, если вдуматься, не лучше и не хуже прочих.

Скрипач был неприхотлив, для него все в мире делилось на две противоположности — плохо и хорошо. В лечебнице, куда его время от времени отвозили, было плохо. Нет, там хватало еды, было тепло, и можно было помыться, но хорошо почему-то не становилось. Вроде бы должно было быть хорошо, а выходило все равно плохо. В лечебнице скрипач начинал тосковать и где-то через месяц убегал туда, где ему становилось хорошо. На свалке было хорошо почти всегда. Ну, разве что в морозы или при сильном дожде становилось немножко плохо, но Скрипач отлично знал, что нужно сделать и куда можно спрятаться, чтобы снова стало хорошо. Эта свалка являлась всем его миром и только она одна знала три главные тайные страсти Скрипача.

Первой страстью была жареная картошка. В любой куче отбросов он находил вожделенные кусочки, и на полчаса мир для него превращался в рай земной. Он смаковал картошку с таким удовольствием, что, знай об этой особенности бездомного бродяги какой-нибудь богач, этот богач удавился бы от зависти. На счастье Скрипача свалку часто посещали машины с пищевыми отходами из ресторанов и недостатка в картошке, своей любимой еде, он почти не испытывал.

Второй страстью были птицы. Скрипач мог наблюдать за ними часами и иногда даже немножко огорчался, когда вечером птицы отправлялись спать. Наибольшим расположением со стороны Скрипача пользовались чайки, ворон он недолюбливал за пронзительный ор, неопрятный вид и, главное, за неумение красиво летать. Наблюдая за стаей чаек, живущей на мусорных монбаланах, Скрипач приходил в возбуждение — нечленораздельно вскрикивал, размахивал руками, подпрыгивал. Казалось, он и сам бы полетел за стаей, если бы мог. Но некому, совершенно некому было понять эти чувства и оценить эти порывы. Максимум, что говорили водители, когда видели безумный танец, "Скрипач бесится".

А третьей, и, пожалуй, главной страстью Скрипача были красивые вещи. Любые красивые вещи. Он, видимо, обладал врожденным чувством прекрасного и безошибочно отделял стильную вещь от не стильной, а подделку от оригинала. Именно из-за любви к вещам Скрипач и жил на свалке. Секрет заключался в том, что за ее пределами вещи кому-то принадлежали и никто никогда не отдал бы их Скрипачу, а тут вещи были ничьи, и то, что он находил, он мог преспокойно взять себе, никто и слова не сказал бы. Было у Скрипача в самом сердце свалки тайное местечко, приди туда кто-нибудь, кроме него самого, этот кто-нибудь сильно удивился бы увиденному. Такой коллекции абсурда, наверное, не нашлось бы больше нигде в мире. Обломок канделябра мог спокойно соседствовать с пустой коньячной бутылкой известной марки; книжные обложки, кожаные, с золотым тиснением, но без страниц (вырванных самим Скрипачом) лежали рядом со сломанным телефоном середины прошлого века, а в обрывок бального платья могла оказаться заботливо закутана надколотая ваза. Логики в коллекции Скрипача не было никакой, а критерий отбора вещей существовал только один — нравилась вещь ему самому или нет. Если вещь по-настоящему нравилась, Скрипач подбирал ее, относил в свое тайное убежище и располагал среди прочих, руководствуясь исключительно собственным чутьем. И, что удивительно, чутье на вещи, сделанные руками людей если не гениальных, то, безусловно, талантливых, у него было отменное.

Как-то произошел такой случай. Скрипач, в очередной раз сбежавший из гостеприимного приюта для душевнобольных, шел по городу, направляясь к своей родной свалке. Путь его пролегал через центр Макволы, старинный, красивый, изобилующий маленькими кафе и магазинчиками. Кафе (если из них не пахло картошкой) внимание Скрипача почти не привлекали, а вот у витрин он иногда задерживался — рассматривал выставленные там вещи. Конечно, это были вещи чужие и потому недоступные, а Скрипач давным-давно четко усвоил правило, что чужое брать нельзя. Вечерело, смеркалось, над улицей загорались висящие на растяжках фонари. Скрипач шел мимо витрин, возле одной задержался было, потом прошел дальше, а потом чуть ли не бегом бросился обратно.

В витрине находилось платье. Очень простое, темно-серое, с тонким белым кантом на вороте и рукавах. Платье было одето на манекен и подсвечено с трех сторон неяркими лампами. Ничего, кроме этого платья, в витрине больше не было.

Скрипач никогда не умел делить одежду на мужскую и женскую, и грузчики на свалке порой ухохатывались над ним, потому что Скрипачу ничего не стоило нацепить на себя одновременно побитую молью шубу, сапоги до колен и женскую юбку, длиной до середины икры, классического покроя. Скрипач видел в одежде защиту от холода и не более того, ему было все равно, что на нем надето. Он никогда не желал обладать чем-то чужим.

Но это платье... Чем дольше стоял Скрипач у витрины, тем больше и больше оно его завораживало — своими линиями, изгибами, своей идеальной простотой. Уже совсем стемнело, а он все стоял и стоял, как верующий перед любимой иконой, и не мог отвести от платья взгляд. Скрипачу впервые в жизни захотелось... нет, не получить этот предмет в пользование, конечно, но хотя бы потрогать это недоступное из-за стекла чудо, прикоснуться к нему.

Из магазинчика вышла низкая, худенькая и удивительно некрасивая девушка с папиросой в зубах. Она посмотрела на Скрипача долгим изучающим взглядом, а затем спросила:

— Что, парень, нравится платье?

Скрипач восхищенно закатил глаза и томно вздохнул — говорить он, конечно, умел, но сейчас ему было не до слов.

— Ты просто так смотришь или хочешь купить?

— Смотрю я... — согласился Скрипач. — Тонко очень.

— Что "тонко"? — не поняла девушка.

— Стенка у глобуса, — пояснил Скрипач. — Знаешь, глобус? Такой красивый, круглый, а стенка тонкая.

— Клиент, а ты нормальный вообще? — прищурилась девушка. Конечно, Скрипач после дурдома выглядел если не респектабельно, то близко к тому. Но впечатление нормальности пропадало полностью, стоило ему открыть рот.

— Как камушки, по шесть в колоде, — попробовал объяснить Скрипач. Он засмущался, потупился, принялся теребить край больничной куртки, в которой сбежал. — Серое...

— Значит, тебе нравится платье? — задумчиво спросила девушка. Скрипач, не поднимая глаз, закивал. Она усмехнулась. То, что парень явно не в себе, ее нисколько не смутило, даже наоборот, кажется, ей пришла в голову какая-то неожиданная мысль. — А хочешь посмотреть еще платья? Пойдем, я покажу тебе разные платья. Мне интересно, понравятся ли они тебе.

Скрипач дал увести себя в полуподвальный магазинчик. Девушка (которая оказалась хозяйкой этого заведения) кликнула помощницу, и демонстрация моделей началась.

— Ты сумасшедшая, Кларисса! — говорила Натели, влезая в очередной наряд. — Ничуть не лучше, чем этот длинноволосый псих, который сидит в зале.

— Поверь мне, это уникальный шанс, — некрасивая девушка прикурила одну папироску от другой. — У парня гениальный нюх на вещи. Ты бы видела, как он смотрел на модель в витрине! У него глаза горели, как у кота, и я...

— Говорю тебе, ты — сумасшедшая! Ну как этот ненормальный, который двух слов связать не умеет, поможет тебе отобрать платья для показа?!

— Нужно наблюдать за его реакцией, — холодновато ответила Кларисса. — Выйдешь, и посмотри. Можешь, для примера, надеть свой дурацкий костюм от тетушки Бегонии, сама увидишь, как его скорчит от одного взгляда на это уродство.

Кларисса оказалась права. Скрипач узнавал ее работы безошибочно, и, увидев очередной экземпляр, радостно подскакивал на стуле. Особенно удачным платьям он даже хлопал в ладоши. Кларисса делала пометки в блокнотике, Натели моталась туда-сюда, едва успевая переодеваться, а Скрипач, позабыв обо всем на свете, ждал явления главного героя — и, наконец, дождался. Натели сняла платье с манекена, вошла в примерочную, а вышла уже в нем.

Скрипач молитвенно сложил руки — перед ним стояло совершенство. Он, стесняясь, подошел к предмету своего обожания поближе и деликатно потрогал рукав. Совершенство. Это было совершенство, во всем. Изящные строгие линии, тончайший белый кант, мягкая, приятно-тяжелая, отлично драпирующаяся ткань, никакого дурацкого украшательства вроде бантиков или пуговиц. Если бы Скрипач умел связно передавать свои мысли, он бы, наверное, похвалил Клариссу за такую работу. За удивительно выразительную лаконичность. За умение сказать одной правильной линией больше, чем сотней неправильных. За простоту того, что уже при рождении стало классикой.

— Вот видишь! — Кларисса победно улыбнулась. — Я же говорила тебе, что это лучшая модель. Мы пустим это платье в самом конце показа, оно произведет фурор!

— Клэр, я его боюсь, а вдруг он меня укусит? — Натели стояла, боясь пошелохнуться, и с испугом косилась на Скрипача, ходящего вокруг нее и трогающего то рукав, то подол, то ворот.

— Не бойся, он безобидный, — отмахнулась Кларисса. — Тем более, его интересует платье, а не ты.

— Да, но в платье-то я! — пискнула Натели.

— Ладно, переодевайся, — смилостивилась Кларисса. — Жаль, что для показа я не успею сшить еще парочку вещей в стиле этого, — она кивнула на серое платье. — Знаешь, надо как-то отблагодарить нашего консультанта. Сбегай-ка в магазинчик за пирожными и кофе, а я прослежу, чтобы он не ушел до времени.

Впрочем, удержать Скрипача оказалось проще простого. Кларисса положила ему на колени то самое платье, и он благоговейно замер. Потом, покраснев от смущения, провел по рукаву платья указательным пальцем и зажмурился от удовольствия. Кларисса с удивлением смотрела на его руки. Она отродясь не видела у мужчин настолько красивых рук, с длинными пальцами, тонких, нервных.

— У тебя руки, как у скрипача, — заметила Кларисса. — Ты, случайно, не скрипач?

— Скрипач, — прошептал он. — Я да, я Скрипач. Совсем не поздно, чтобы искать палочки, и по шесть штук их, по шесть штук. И на обложку круглую красную полосу.

— Прости, клиент, больше не побеспокою, — пообещала Кларисса. Она забрала у Скрипача платье, уложила в коробку, прикрыв папиросной бумагой. — Сейчас Натели принесет пирожные, и мы, наконец, перекусим...

...Вопреки своим правилам, Скрипач после этого случая несколько раз приходил потом на эту улочку, к этой витрине. Но он больше ни разу никого не видел: ни Клариссу, ни Натели, ни волшебного платья. И невдомек ему было, что в самом престижном месте Макволы открылся очень модный магазин нового брэнда "Клэр&Н", в котором Клэр — переделанное имя "Кларисса", а "Н" обозначало то ли Натели, то ли Незнакомца. Чудесного незнакомца, безумного незнакомца, способного видеть и беззаветно любить Настоящую Красоту...

Доев картошку, Скрипач отправился вглубь свалки. Где-то позади него натужно ревели грузовики, ругались люди и кричали вороны, а впереди расстилался знакомый пейзаж — пирамидальные мусорные кучи под низким тяжелым небом, чайки, а за всем этим, далеко-далеко виднелись смутные силуэты города, окутанные осенней хмарью. Иногда Скрипач останавливался, привлеченный тем или иным предметом, но в этот раз удача не сопутствовала ему, ничего достойного на глаза не попалось.

После картошки захотелось пить, и Скрипач двинулся к окраине свалки, где сваливали отслужившие своё машины. Там можно было вволю напиться дождевой воды, которая накапливалась в обрезанной кем-то до половины бочке, стоящей рядом с почти полностью сгнившим самосвалом.

Скрипач напился, немножко посидел в кабине почти целой легковой машины, покрутил руль, попрыгал на сиденье, потом забрался в кузов грузовика, располагавшегося рядом, и уснул.

Разбудили его чьи-то голоса. Скрипач выглянул наружу. Если ругающиеся люди появлялись в этой части свалки, то это могло означать только одно: они приехали выбрасывать очередную машину, а это означало, что Скрипачу будет очень хорошо — он обожал все новое, особенно если это новое оказывалось еще и красивым. Правда, показываться на глаза этим людям Скрипач избегал. Несколько раз в него невесть зачем бросали тяжелыми железками, и теперь он остерегался подходить к людям близко.

Ругающиеся голоса постепенно отдалялись. Осмелевший Скрипач вылез из грузовика, и пошел полюбопытствовать, что же за машину оставили тут эти сердитые люди. Как и предполагал Скрипач, оставленная ими машина нашлась совсем неподалеку. Почти сразу Скрипач понял, что в этот раз перед ним что-то невиданное, а, подойдя чуть ближе, просто-таки застонал от восхищения.

Машина была большущая, гораздо больше всех тех, что выбрасывали раньше. Гладкая, матово-серая, она висела в воздухе сама по себе, колес у нее не имелось. Окон, впрочем, тоже. Скрипач обошел вокруг машины, наполняясь радостью, как наполняется воздушный шар горячим воздухом. Потом осмелел и погладил машину рукой по боку. Теплая. И даже немножко мягкая. Как кошка. Скрипач положил на теплый бок машины обе руки, затем прижался щекой. Ощущения, которые он сейчас испытывал, были похожи на те, которое подарило ему серое платье когда-то давно, но тогда радость была мимолетной и маленькой, а сейчас она сумела заполнить собой Скрипача целиком и грозила выплеснуться через край.

— А-а-а-ах... — восхищенно выдохнул Скрипач. В памяти всплыли три лампочки, которые освещали серое платье, и он сказал: — Три света... Экспонента...

Слова в данном случае ничего не значили, они служили лишь слабыми проводниками между Скрипачом, его эмоциями и окружающим миром.