Записки неинтересного человека (часть 1)

Очень хорошо помню, как все "женское население" нашей семьи — бабушка, мама и ее сестра — ходили сдавать кровь "за обед": доноров сразу после сдачи крови кормили. А они каждый раз брали с собой меня и подкармливали. Я до сих пор помню это чувство внутренней борьбы: с одной стороны, страшно хотелось есть, а с другой, понимал, что я не имею права съесть и части той скудной еды. А еда была, действительно, очень скудная: суп-лапша, цветом похожий на жидкий кофе с двумя-тремя толстыми с палец черными ржаными лапшинами; сладковатое пюре из подмороженной картошки, иногда с котлетой, состоявшей на 90% из хлеба; кисель на сахарине; плюс ко всему ломоть черного хлеба.

Кровь ходили сдавать, наверное, раз в неделю, так что три дня в неделю мне доставалась некая толика донорского обеда...

Но это было только в первый год войны. Потом стало намного легче. Как-то у нас был настоящий праздник: мой отец, возвращаясь из командировки, во время стоянки поезда, купил "с рук и по дешевке" буханку ржаного хлеба и бутылку "русского" масла, как у нас в семье по-самарски величали топленое масло. Но радость была преждевременна: "буханка хлеба" представляла собой "куклу" из опилок, покрытую сверху тонким слоем запеченного хлебного теста, а в бутылке оказалась вода, а только стенки ее были покрыты маслом, да еще сверху была "пробочка" из того же масла. Предела нашему горю буквально не было...

Отец мой преподавал в Академии им. Жуковского, которая была эвакуирована в Свердловск. Он воевал на Халхин-Голе, в "японскую кампанию", т.е. еще до "настоящей" войны с фашистами. После этого его направили учить призывников-офицеров. Так его и застала война.

В Монголии отец заслужил медаль "За отвагу", которая по тем временам (еще до военной "девальвации" наград) была на уровне военных орденов. Но главное, это то, что медаль эта была "солдатская", ее давали за личное мужество в бою.

Однажды я спросил его, за что ему дали медаль. Он ответил: "За трусость". Конечно, так шутить с детьми нельзя — вдруг поверят? Но он мне рассказал, как было дело, и я понял, что у него просто своеобразное чувство юмора.

А дело было так. Был он командиром орудийного расчета, в подчинении которого были двое: наводящий и подносящий. Палили они из своей пушки по япошкам перед началом наступления наших, да так "достали" противника, что озверевшие враги сами бросились в упреждающую атаку.

Убило сначала подносящего, пришлось отцу помогать наводчику и загружать довольно тяжелые снаряды в ствол орудия. Благо, команды командира были не нужны: стрелять приходилось уже даже без прицеливания — враг был повсюду. Потом убило и наводчика. Отец посмотрел вокруг, его артиллерийские друзья-соседи уже "сделали ноги", он остался один. Японская пехота замыкала кольцо, а отец лихорадочно загружал очередной снаряд и бил без наводки по врагу.

"Бежать было страшно. Кругом пули свищут, а здесь, у орудия хоть с одной стороны броня защищала... Появился даже какой-то азарт..."

Вдруг сзади на плечо легла тяжелая рука. Отец схватился за пистолет, но тут же услышал голос: "Ну, спасибо, браток, не подкачал!" Оказалось, что наши пошли в контратаку, смяли японцев и добрались, наконец, до одинокого орудия, отстреливавшегося практически в тылу врага...

Когда началась Отечественная война, он попросился на фронт, но ему отказали: "Вы здесь нужнее".

* * *

И последнее воспоминание о голодных послевоенных годах. На всю жизнь я запомнил изумительное блюдо — оладьи из картофельной шелухи, жареные на каком-то непонятном масле (в народе называли его "машинным"). Вкуснотища была неописуемая! До сих пор слюнки текут, когда вспоминаю! И сейчас люблю "деруны", оказывается, исконное белорусское блюдо, называемое там сексуально-неаппетитным именем "драчёны".

Но вот однажды, году уже в 85-м решил я попробовать деруны, сделанные по тому старому, "свердловскому" рецепту. Чистя картошку для обычной готовки, я предварительно тщательно ее помыл чуть ли не с мылом, нарочно срезал кожуру потолще. К сожалению, масла машинного не было, пришлось, как всегда, печь деруны на подсолнечном...

Истекая слюной от предвкушения, обжигаясь, начал есть... Сознаюсь, большего дерьма есть в жизни не приходилось! Нет вру, один раз ел в Америке ирландский молочный суп с устрицами, но то было откровенное рвотное средство!

Вот так расстаются с детскими иллюзиями... Не надо, не вступайте второй раз в ту же реку: и вода не та, и ноги не те, да и вообще подумайте, стоит ли ноги мочить?

* * *

Сразу после войны все, конечно, "рассупонилось"... В микроскопическом масштабе это напоминало нынешнюю "новую России": всего полно, а денег нет. Тогда этого "всего" было, конечно, намного меньше, но зато и денег просто чудовищно не хватало. Колбаса "собачья радость" считалась деликатесом. Сыр больше нюхали, чем ели. Сахар появился, но пили мы чай почти вприглядку: мелко наколотый кусковой сахар выдавался членам семьи по пять-шесть горошинок...

А ведь наша семья была из "зажиточных": отец — военнослужащий, майор, правда, при пяти "нахлебниках".

Но зато полки полупустых магазинов были завалены "снаткой", которая, оказывается, была всего-навсего "чаткой", т.е. "Chatka", написанная заглавными буквами! Но и с крабьими консервами, как говорится, близок локоть... Тогда мы и сами жили, как крабы: стояли раком и ползли боком...

Про школу

Запоздалое извинение...

Читая мои рассказики про школу, вы можете подумать, что мы не учились, а только шкодили. Нет, это не так, но какое же детство без шкоды? Я не оговорился: именно, без шкоДы! Ну, а школа — само собой.

Коротенькие эпизодики, без связок, без дат.

* * *

В четвертом классе была у нас учительница русского языка, которую звали Клеопатра, отчество не помню. Помню только, что фамилия ее была совершенно не подходящая к имени, типа Клеопатра Козодоева или Клеопатра Чернопятова. Звали мы ее, конечно, просто "тётя Клёпа". На всех уроках после наших ответов она не только ставила оценку в классный журнал, но и что-то записывала в большую "амбарную тетрадь", которую мы между собой называли "кондуит".

Кондуит тот не давал нам всем покоя: почему-то думалось, что пишет она на нас какой-то "компромат", выражаясь сегодняшним языком. Созрел план: кондуит выкрасть, а потом сжечь! После очередного урока весь класс сгрудился вокруг учительского стола, а мне было поручено незаметненько стибрить кондуит. Я успешно провел операцию. Это был мой первый "гражданский подвиг" в жизни!

Урок был последний, поэтому мы дружно, как стая воробьев от резкого звука, разлетелись от стола и побежали в раздевалку. Год был 1946, учились мы аж в четыре смены, так что последние две смены учились, когда зимой дневное светило уступало свое место сумеркам, а то и вовсе луне.

В тот день после уроков было совершенно темно. Мы, одевшись, всей гурьбой бросились на пустырь перед школой, быстренько соорудили костерок и лист за листом сожгли злополучный кондуит... Откуда огонь взяли? Да у нас уж тогда несколько человек в классе курили... А куда денешься — кой-кому было уже лет по 13...

Теперь я понимаю, что "тётя Клёпа" просто была хороший педагог и, неверное, вела для себя какую-то исследовательскую работу... Сейчас об этом и вспоминать как-то не очень удобно, а тогда я несколько дней чувствовал себя настоящим героем.

* * *

Был у нас учитель математики Пётр Данилыч, фамилию забыл. Конечно звали его и в глаза, и за глаза "Пердилыч", хотя в глаза приходилось произносить очень быстро и что-то типа "Пер-Днылч". Как я сейчас понимаю, учитель он был неплохой, но часто срывался — сказывались фронтовые контузии.

Он имел обыкновение хватать нашкодившего ученика за шиворот, почти поднимать его в воздух и швырять в классную доску, а потом отлетевшего от доски ученика он хватал опять за шиворот и бросал в дверь. Дверь распахивалась от удара, бедолага вылетал в коридор, а дверь сама с шумом закрывалась...

Учился у нас Володя Степанов — переросток, инвалид, у которого вместо правой ноги была культя выше колена. Он рассказывал мне, что ногу ему буквально отрезало номером автомобиля, который дал почему-то задний ход и прижал "Стёпу", как мы его называли, к забору.

Здоров Стёпа был необычайно. Помню во время проверок нашего физического здоровья нам в школе предлагали сжать динамометр (у нас он назывался "силомер"). Стёпа, ходивший на костыле и с палочкой в другой руке, имел сильнющие руки — он так сжимал силомер, что тот деформировался, как подкова в руках силача. Вот с таким гигантом я сидел за одной партой! Был он года на два, если не на три старше остальных.

Так вот однажды Стёпа сделал что-то такое, что Пердилыч подскочил к нему, как ястреб, и хотел уже было произвести очередную экзекуцию, по-моему, даже забыв, что Степа одноногий. Степа его опередил, поднялся, сел на спинку парты и поднявши клюку, как боевое копье, сказал: "Только подойди! Убью!" А дело было зимой, и в клюке торчал на конце металлический шип...

Я этот эпизод привел только для того, чтобы показать, какая атмосфера царила в послевоенной школе. Нет, не буду обобщать: царила в нашей московской мужской школе N 150...

* * *

Мало того, что учились мы в три, a иногда и в четыре смены, расписание в школе было скользящеe: только первая смена начинала в одно и то же время. Помню, что иногда мы кончали даже около 10 вечера, и это в пятом-то классе! Жизненные трудности всегда делают людей сообразительными и активными, иначе люди просто вымирают.

Нам хотелось выживать, т.е. пораньше уйти из школы домой (но на законных основаниях!). Частенько по вечерам бывали перебои с электричеством, тогда урок прерывался, и нас отпускали домой. Это навело на мысль!

На переменке перед последним уроком кто-нибудь бежал в туалет, там смачивал — сами понимаете, чем — промокашку и возвращался в класс, где его уже все с нетерпением ждали. Потом, поставив учительский стул на парту, он доставал до лампочки, отворачивал ее, вкладывал в патрон сырую промокашку и заворачивал лампочку обратно. Конечно, вся процедура совершалась с необходимой страховкой: стул держали за ножки четыре человека, свет на время операции выключали.

То, что моча соленая, мы знали все — кто этого не знает? Но вот какой гениальный четырехкласник уже тогда знал, что соленая мокрая промокашка является хорошим проводником? Памятник ему надо было поставить! Где-нибудь перед Большим Театром, где впоследствии почему-то поставили памятник Марксу, на голове которого непрестанно какали голуби.

Дальше все шло по понятному сценарию. Мальчики с благообразненькими личиками вставали, приветствуя учителя. Начинался урок и ... несколько минут спустя, обе лампочки в классе начинали постепенно меркнуть, а потом резко погасали !.. Учитель прекращал урок под восторженные крики ребят.

Да, может шустрых Эдисонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать!

* * *

Учителю черчения Алексею Василевичу Блинову крупно повезло — в то время еще не было модного теперь ругательства "блин". Он был высокомерен, но терпелив. Нас он величал не иначе, как "ослами": "Ну, что, ослы, поняли?" или "Какой осел сегодня дежурит? Почему доска не подготовлена?"

Конечно, "бумеранг" не замедлил сработать: мы его тоже называли "Осёл Васильевич", хотя, когда обращались к нему, то произносили что-то скомканное вроде "Асель-Силич". Он делал вид, что этого не замечает, но у каждого из нас при таком обращении к нему в кровь впрыскивалась изрядная порция адреналина.

Было почти традицией на его уроке за доской прятать "бомбу замедленного действия" — свернутую целлулоидную фотопленку, внутрь которой закладывалась обильно смоченная глицерином ватка с завернутой внутри марганцовкой. Когда глицерин проникал до марганцовки, происходило возгорание фотопленки, а она, будучи зажатой между доской и стеной, начинала не гореть, а безумно дымить.

Обычно "дымовая шашка" срабатывала несколько минут спустя после начала урока, когда Блинов что-нибудь чертил на доске.

Он поворачивался лицом к классу, молча смотрел на нас с глубочайшим презрением, потом открывал окно и продолжал что-то чертить на доске.

Так мы и жили с ним в состоянии "холодной войны". А спрашивается, зачем?

* * *

В параллельном классе кто-то однажды залез в вентиляционную трубу и во время урока исполнял партию некоего духа, говоря загробным голосом. Представляете, ниоткуда раздается глухой голос...

Этот эпизод описан Генрихом (партийная кличка — "Гарик") Книжником в его прекрасной книжке "Петька", которая, кстати, только что переиздана. Почитайте!

Гарик, окончив Институт Стали и Цветных Металлов (в народе называли "Институт Стали и Лени", пародируя постоянное сочетание "Ленин-Сталин"), стал по совместительству детским писателем.

Кого только не дала наша школа поколению "шестидесятников"!

* * *

Учителем математики у нас была Клавдия Филипповна Милованова. Теперь я понимаю, что она была хорошим учителем, но в школе к ней приклеилось прозвище "Клава-дура".

Даже игра была такая: кто на уроке скажет громче "Клава-дура". Да, да! Это был плагиат: все нормальные дети играют в "жопу", т.е. кто скажет это слово громче всех в классе, а мы играли в "Клаву-дуру".

Однажды, играли в эту игру сидевшие на первой парте Илья Гольберг и Гелий Грумондз по прозвищу "Аленький цветочек" из-за постоянно торчавших на его носу почти бордового цвета "хотенчиков". Начали они с полушепота, потом громче, громче... Клавдия Филипповна в это время что-то писала на доске. Наконец, жаждавший победы над противником Гелий почти крикнул: "Клава-дура!" Та обернулась, вспыхнув, как маков цвет: "Это что за безобразие, Грумондз?!" Гелий встал и, наивно похлопав глазами, смущенно пробормотал: "Извините, Клавдия Филипповна, я больше не буду..."

Клава была отходчивая тетка. Простила. Дело даже не дошло до завуча.

Но однажды и у нее не выдержали нервы. Кто-то с задних рядов стал бросать к доске, на которой Клава что-то в это время писала, бумажные комочки, в которых была завернута уже знакомая вам наглицериненная промокашка с марганцовкой внутри. Проходили считанные секунды и, по-змеиному пошипев, бумажный комочек начинал дымиться, а иногда и вспыхивал.

После двух-трех таких "бомб", от каждой из которых Клава шарахалась, как от живой мыши, она не выдержала и выбежала из класса. Вскоре она вернулась, но не одна, а с нашей директрисой — Гусыней. Та стала нам что-то гневно выговаривать, а в это время к ее ногам кто-то бросил бумажный шарик без "взрывчатки". Она покосилась на него, но сохранила самообладание. Потом подкатился второй такой же "холостой снаряд".

Когда подкатился третий, то она нагнулась, подняла его и со словами: "Смотрите, Клавдия Филипповна, там ничего нет!" — стала разворачивать бумагу. Но на этот раз бомба была настоящая и зашипела в руках у Гусыни. Та с криками выскочила из класса...

* * *

Дорогие наши учителя! Примите запоздалое, а возможно и посмертное извинение от всех нас. На самом деле, каждый из нас любил вас любовью сына, "а может быть, еще сильней"...