— Может быть, мне стоит подождать еще немного, пока он подрастет?
На первом же уроке фехтования и стрельбы аббатиса Луиза попросила нас рассказать всем девочкам о нашем приключении в дороге. И резюмируя наш рассказ, как я понимаю сейчас, когда я пишу эти строки, весьма сбивчивый и излишне эмоциональный, аббатиса сказала нам следующее:
— Итак, юные дамы, как мы видим, владение оружием весьма полезный навык, и что могло бы случиться, не будь его, вы сами прекрасно понимаете. Должна заметить следующее: вы все должны быть всегда вооружены, особенно в путешествиях. Но запомните: никогда не следует хвастаться оружием и, тем более, не следует демонстрировать его посторонним. Ведите себя всегда с достоинством, спокойно и скромно. Для вас лучше, если о наличии у вас оружия, особенно пистолетов, никто не знает. Но, и это главное, когда вы видите, что вашей жизни и чести угрожает смертельная опасность, убивайте врага немедленно! Убивайте быстро, сразу и без всяких угроз, предупреждений и уговоров! Поступайте именно так, как поступили Мари и Матильда! И запомните это на всю жизнь, и да будет жизнь ваша счастливой и долгой!
— Eh bien, mesdames, vous êtes tout simplement Mademoiselle Casse-cou, Miss Daredevil! (Ну девчонки, вы просто сорви-головы!) — так нас назвала Мауриция, одна из новых учениц нашей школы. — Я тоже хочу уметь так поступать!
Год в монастырской школе пролетел как-то незаметно. Поначалу я ужасно уставала, учась сама и одновременно возясь с новыми младшими ученицами. Они все такие разные, в отличие от меня и Матильды, выросших в монастыре и приученных сестрами самостоятельно заботиться о себе, эти девочки жили в семьях, в которых за них все делали горничные и камеристки. Их всего двенадцать, но нам с Матильдой стоило громадных трудов приучить их всех к порядкам, принятым в монастырской школе. Теперь я понимаю, как же трудно было справляться старшим сестрам несколько лет тому, со мной и моими ровесницами и подружками. И вот что странно, Жанна, дочь герцогов Х., самая богатая девочка из новых учениц, с самого начала не капризничала и сама делала все что требуется, хотя ей всего семь лет. Ее так приучили родители еще дома. А две девчушки, дочери совсем не титулованных и не особо богатых дворян, Жюли и Диана, были очень разбалованными, ничего самостоятельно делать не умеющими, хотя они старше Жанны, им уже по девять лет. Не могу понять, почему так?
Впрочем, я не уверена что Жанна — герцогиня, а Жюли и Диана — дворянки. Кто из девочек из какой семьи знает только наша аббатиса да старая уже сестра Маргарита, ведущая учет в монастыре и записывающая всех учениц школы. Мы все знаем и называем друг друга только так как принято в монастыре, как сестры — сестра Мари, сестра Матильда, сестра Диана. Когда моя мама, еще осенью направляясь в Лондон, навестила меня, она заговорила с одной из женщин, что в тот день привезла в нашу школу свою дочку. Они разговаривали достаточно долго, о разном, и разговаривали если не как подруги, то как давно и хорошо знающие друг друга дамы, скорее даже как хорошие приятельницы. Я спросила тогда у мамы — а кто эта женщина? И мама ответила — это та самая мадам Констанция Бонасье, о которой я уже прочитала. А ее дочь, которую зовут Мари, так же как и меня — дочка того самого гасконца д`Артаньяна. И мне стало интересно — а нет ли среди учениц дочерей других героев и героинь маминой истории?
Но этот вопрос недолго занимал мои мысли. Начались занятия в школе, и зачастую поначалу я так уставала за день, что вечером у меня не было сил даже дочитывать мамину рукопись. Но к Рождеству жизнь более или менее наладилась, девочки привыкли к порядку и уже почти все делали самостоятельно, так что у меня появилось немного свободного времени для чтения и живописи. В основном я рисую пером — я нарисовала портреты всех учениц в школе, и пробую себя в живописи, упражняясь и оттачивая навыки на разных натюрмортах. Кроме Пьера Миньяра и других не столь знаменитых французских художников, которым мы позировали и у которых брали уроки рисования, мама и наша аббатиса приглашали в нашу школу из Лондона и Парижа знаменитых итальянских художников, Гвидо Рени и семью Джентилески — Орацио и Артемизию, отца и дочь, дабы мы и им тоже позировали для их картин и сами учились у них живописи. Так вот все они говорят, что у меня талант к живописи, и что мне следует его развивать. Гвидо Рени даже продал в Лондоне два моих натюрморта за весьма приличные деньги, естественно взяв себе десятую часть комиссионных. К нам в школу также по пути из Италии в Лондон заезжал Жан Петито, ювелир и мастер миниатюрных портретов, который преподал мне несколько уроков миниатюрной живописи, весьма ценных.
Когда в следующем году я покину школу уже окончательно, первое что я сделаю, я напишу парадные портреты моих родителей, пока они еще не старые и красивые. И изображу всю нашу семью — родителей, братьев и сестру вместе со мной. У меня есть небольшое зеркало, и я учусь рисовать свой собственный портрет, смотря на отражение моего лица в зеркале. что-то уже получается, но еще не так хорошо как мне того хочется.
Рисуя что-нибудь , я много думаю о любви, и не могу для себя самой решить — смогу ли я когда-нибудь полюбить мужчину так же сильно и страстно как моя мама любит моего отца? Полюбить так, что бы раз и на всю жизнь, несмотря на все горести и тяготы их жизни, отсыпанные им судьбой более чем щедро?
Наконец-то в Рождество мне выпала свободная минутка, и я смогла продолжить чтение манускрипта моей мамы, прерванное еще в апреле, когда за мной в школу приехали мои родители.
И я открыла тетрадь, на обложке которой была написана цифра "II".
...Раньше или позже, но всему на свете приходит конец и все заканчивается. И к счастью заканчивается не только все хорошее, но и все плохое тоже. И это главное. Мои злоключения на этом закончились. Проведя два дня вместе, мы с моим любимым супругом, с моим Оливье, были вынуждены расстаться на время, как я надеялась теперь совсем ненадолго. Я вернулась на королевскую службу в Лондон, ко двору Ее Величества Дочери Франции, коего я являюсь хозяйкой, проделав долгий кружной путь через Нидерланды, а Оливье вернулся в армию, в окрестности Ла Рошели. Говоря о том, что конец приходит и плохому, я говорю про эту проклятую войну, которая вскоре была закончена достаточно почетным миром. И Оливье смог выйти в отставку и приехать ко мне в Лондон. Я была счастлива — второй медовый месяц (lune de miel) это прекрасное время.
Пожалуй, это было самое счастливое время в моей жизни. Любимый муж был со мной, и мы старались не расставаться, я даже к своей службе при дворе Ее Величества стала относиться с некоторой прохладцей. Теперь, когда мой любимый Оливье был со мной, мне для полного счастья не хватало только детей. Я много думала о том, чтобы забрать тебя из монастырской школы, что бы ты была с нами, но я понимала — долго манкировать своими обязанностями и уделять много времени тебе я не смогу, тем более что в Лондоне происходило много чего такого, что требовало моего пристального внимания и деятельного участия. Не говоря уже о том, у меня будет еще один ребенок. Разрываясь между любовью к тебе, к будущему малышу и долгом службы, скрепя сердце, я была вынуждена принять тяжелое решение и оставить тебя в монастырской школе.
Смерть Бэкингема многое изменила в Англии и особенно при королевском дворе. И хотя убийца Бэкингема, офицер Джон Фельтон сам сдался правосудию, он был приговорен к смертной казни и 28 октября 1628 года он был повешен. Что поделать: "Dura lex, sed lex". Вся Англия оплакивала этого народного героя.
Но семья Джона Фельтона не была забыта и брошена на произвол судьбы. Мы, то есть Ее Величество королева Генриетта-Мария , я, мои подруги Люси, Кэтрин, и многие другие дамы помогли его вдове, и леди Джейн Фельтон стала одной из фрейлин королевы и купила весьма и весьма приличное поместье, дающее изрядную ренту, а Его Величество, выполняя просьбу супруги, присвоил Генри Фельтону, его сыну, титул баронета.
А все же очень жаль, что Фельтон проявил дурную инициативу и вмешался в эту историю. Когда Фельтон заколол его, Бэкингем уже был мертв, ему оставалось ходить по земле буквально пару дней, не больше. Бэкингем уже отведал одно снадобье и умер бы в море от естественных причин: море — качка — морская болезнь — тошнота — рвота, которой он бы и захлебнулся ночью в своей каюте. И даже если бы выход английской эскадры, которой Бэкингем командовал, немного задержался бы, все было бы точно так же — от этого снадобья нет противоядия...
Самое главное — когда не стало Бэкингема, король Чарльз стал уделять много времени своей супруге, до того бывшей по сути соломенной вдовой. И вскоре было объявлено о том, что королева непраздна и носит наследника. Беременность королевы, почти совпавшая с моей собственной, развивалась очень тяжело, личный врач Ее Величества что называется, сбился с ног, но, увы, и он оказался бессилен. 13 мая 1629 года Генриетта-Мария родила мальчика, которого назвали Чарльз-Джеймс. Королевские роды были крайне тяжелыми, малыш родился чрезвычайно болезненным, слабеньким и умер на следующий день.
Я никому не говорила тогда, но часто думала: смерть новорожденного принца — это наказание Господне королеве за то, что она тогда сказала несчастной Сандре, упокой Господи их души в раю. Но, как известно "Бог взял, и Бог дал". Ее Величество недолго пребывала в мрачной меланхолии после смерти младенца, и вскоре обрела утешение — Господь смилостивился над ней и послал ей нового ребенка. В этот раз все было благополучно, и 29 мая 1630 года Генриетта-Мария родила второго сына, получившего в святом крещении имя Чарльз, в честь отца. Но это я немного забегаю вперед.
Да, безусловно, мрачная меланхолия Ее Величества продолжалась не очень долго, всего только одно лето 1629 года. Но эти три летних месяца были одними из самых тяжких в моей жизни. Из-за того, что я пребывала в тягости и моя беременность протекала без всяких проблем и осложнений, королева стала невыносимой и придиралась ко всем и особенно ко мне по сущим пустякам, чего ранее никогда не было. И главной темой королевских упреков мне был мой номинальный сын — Джон Френсис Винтер.
— Леди Шарлотта, а почему вы не заботитесь о вашем сыне? Почему мы его еще ни разу не видели при дворе? Вы, что стесняетесь своего ребенка? — вот так по несколько раз на день вопрошала Ее Величество.
Я рассказала все это Оливье, и, неожиданно, мой любимый поддержал королеву:
— Так или иначе, но малютка Джон член нашей семьи! И его вины нет в том, что придумала королева, и что случилось после. Малыша надо забрать из поместья его матери и привезти сюда, в Лондон и воспитывать его вместе с нашим будущим сыном.
Оливье с самого начала был твердо уверен в том, что я рожу мальчика, и к счастью, так и случилось. Твой брат, Шарль Жан Пьер Луи, виконт де Ла Фер, родился 20 октября 1629 года. Но я немного забегаю вперед. Я не могла покинуть Ее Величество, и потому Оливье без меня, но вместе с моим управляющим и Рональдом съездили поместье Сандры и привезли Джона Френсиса и его кормилицу, ставшую его нянькой, в наш лондонский дом. Через день малыш был представлен Их Величествам.
Это несколько уменьшило пустяшные придирки и капризы Генриетты-Марии, но не прекратили их полностью. Настроение и поведение Ее Величества радикально изменились к лучшему только в конце сентября. Королева вновь стала веселой и добродушной, такой же какой она была всегда, а ее капризы и придирки исчезли столь же внезапно, как и появились. А в октябре 1629 года Ее Величество сообщила мне "по секрету" что вновь ждет наследника.
Еще больше я была удивлена поведением моего любимого супруга — он оказался внимательным и заботливым отцом для обоих мальчишек, чего я вовсе никак не ожидала, тем более по отношению к Джону Френсису.
И хотя в этот раз все было благополучно, королевская беременность развивалась без всяких проблем и осложнений, но покинуть Ее Величество, и заняться собой, я не смогла. Посему мой сын Шарль родился в Уайт Холле, в королевском дворце, под присмотром королевского лейб-медика.
Наконец, 29 мая 1630 года Ее Величество Генриетта-Мария родила второго сына, получившего в святом крещении имя Чарльз, в честь отца. Однако, в нарушение многовековой английской традиции он не получил обычный титул Принца Уэльского, который присваивают наследникам престола, он титуловался только как герцог Корнуольский и герцог Ротсей.
Но это я снова немного забежала вперед и пропустила еще одну важную новость. Исправляю сей промах. Буквально в первый же день после моего возвращения в Англию, осенью 1628 года, во дворце я встретила свою подругу Кэтрин Меннерс, вдовствующую герцогиню Бэкингем. Кэтрин пришла ко мне, в мои дворцовые покои не одна, а в сопровождении красивого шевалье, а ее внешний вид и наряд меня поразили. Кэтрин, несмотря на очередную беременность, была весьма весела и счастлива, а ее наряд вовсе не был траурным черным нарядом скорбящей вдовы. Вовсе нет, ничего черного, предписанного традициями вдове, никакого Widow"s Weeds и Widow"s Veil, Кэтрин была одета в красивое яркое платье.
— Дорогая Шарлотта, теперь я могу представить тебе своего возлюбленного! Знакомьтесь, сэр Рэндал МакДоннел, виконт Данлюс.
— Очень приятно познакомиться, сэр Рэндал. Мне очень радостно видеть вас двоих счастливыми, особенно тебя, Кэтрин. Наконец-то вы вместе и вашим любви и счастью ничто и никто уже не помешает. Поздравляю! Я поначалу хотела выразить свои соболезнования, но увидев тебя, я забыла траурную речь.... — я улыбнулась.
— Браво, Шарлотта! "Забыла траурную речь"! Это великолепно! У тебя тонкий галльский юмор! — рассмеялась Кэтрин.
— Да, миледи, я восхищен вашим пониманием нашей деликатной ситуации, — добавил сэр Рэндал, немногословный, как и все мои знакомы шотландцы.
— Так когда же ваша свадьба?
— Увы, очень не скоро. Боюсь, что Их Величества заставят меня носить траур не только традиционные два года, но и гораздо дольше. Но когда бы она не была, мы уже приглашаем и тебя и твоего любимого. А впрочем, нам незачем торопиться, дети у нас уже есть...
— Да, благодарю..., это я понимаю, но склонна думать, что ваши дети так и останутся Вильерсами...
— Что ж поделать, C'est la vie, как вы говорите...
Почти три года, до конца лета 1631 года я была вынуждена оставаться в Англии, в Лондоне и Виндзоре, постоянно находясь на службе Ее Величества и почти не покидая ее. Сыновей, а Джона Френсиса я уже давно считаю своим сыном, мне пришлось поручить заботе кормилицы и супруга. Мне даже не удалось выкроить время, чтобы лично проверить, как идут дела в моих английских поместьях, так как я это делала ранее и почти полностью довериться управляющим. Я хотела забрать тебя из школы к себе, и написала об этом письмо аббатисе. Но ваша новая аббатиса, моя старая школьная подруга Луиза, переубедила меня, написав в ответном письме, что именно сейчас девочек в монастырской школе начинают учить именно тем вещам, которые требует жизнь, и учить этому так, как мы с ней мечтали, и посему сейчас забирать тебя из школы было бы не разумно. Именно Луиза и убедила меня заняться написанием своей истории, дабы когда ты подрастешь, моя девочка, ты смогла бы все это жизнеописание прочесть, понять и сделать полезные выводы для себя самой. По крайней мере, я полагаю на это большие надежды.
