Дневник

Опять же, остров Уэйтензи куда больше походил на дом, чем удавалось трейлеру.

Пожарная сигнализация гостиницы все звенит, и по ту сторону двери кто-то зовет:

— Мисти? Мисти Мария? — стучат. Мужской голос.

А Мисти отзывается — "Да?"

Звон становится громче при открытой двери, потом стихает. Какой-то мужчина говорит:

— Боже, как здесь воняет! — и это Энджел Делапорт, явившийся ее спасти.

Просто на заметку: погода сегодня неистова, тревожна и немного суматошна из-за Энджела, сдирающего с ее лица липкую ленту. Он вынимает из ее руки кисть. Энджел шлепает ее по лицу, по разу на щеку, и говорит:

— Вставайте. У нас мало времени.

Энджел Делапорт так шлепает ее по лицу, как отпускают пощечину девкам на мексиканских каналах. А вся Мисти — кожа да кости.

Гостиничная пожарная сигнализация все звонит и звонит.

Щурясь на солнечный свет из одинокого окошка, Мисти просит. "Стойте". Мисти говорит, мол, он не понимает. Она должна рисовать. Это все, что ей осталось.

Картина перед ней — квадратик неба, исполосованного белым и голубым, все незаконченное, но занимает весь лист бумаги. У стены возле двери выстроены другие картины, развернутые к стене лицевой стороной. У каждой на обороте карандашом проставлен номер. Девяносто восемь. На другой — девяносто девять.

Сигнализация все звонит и звонит.

— Мисти, — говорит Энджел. — Не знаю, что это за экспериментик, но с вас довольно, — он идет к чулану, вынимает халат и сандалии. Возвращается, и втыкает в них ее ноги, продолжая. — Должно уйти около двух минут, пока люди выяснят, что тревога ложная.

Энджел просовывает руку ей под мышки, и тянет Мисти на ноги. Складывает руку в кулак и стучит по гипсу, со словами:

— А это еще к чему?

Мисти спрашивает — зачем он здесь?

— Пилюля, которую вы мне дали, — рассказывает Энджел. — Вызвала у меня худшую мигрень за всю мою жизнь, — набрасывает ей на плечи халат и продолжает. — Я дал ее на анализ химику, — продевая в рукава халата ее натруженные руки, он рассказывает. — Уж не знаю, что у вас за врач, но в этих капсулах — порошок свинца с примесями мышьяка и ртути.

Токсичные компоненты масляных красок: "красный Ван Дейка", ферроцианид; "йодистый алый", ртутный йодид; "снежный белый", карбонат свинца; "кобальтовый фиолетовый", мышьяк — все эти прекрасные составляющие и оттенки, которые так ценят художники, но которые смертоносны. Мечта создать шедевр, которая сворачивает мозги, а потом убивает тебя.

Ее, Мисти Марию Уилмот, отравленную наркоманку, одержимую дьяволом, Карлом Юнгом и Станиславским, рисующую идеальные углы и линии.

Мисти говорит, мол, он не понимает. Мисти говорит — ее дочь, Тэбби. Тэбби погибла.

А Энджел замирает. Спрашивает, выгнув брови от удивления:

— Как?

Несколько дней назад, или — недель. Мисти не знает. Тэбби утонула.

— Вы уверены? — спрашивает он. — В газетах не писали.

Просто на заметку — Мисти ни в чем не уверена.

Энджел говорит:

— Воняет мочой.

Это катетер. Он выдернулся. За ними тянется след мочи, от мольберта, из комнаты, и по ковру в коридоре. Тянется след мочи и гипс.

— Готов поспорить, — заявляет Энджел. — Что вам и гипс-то на ноге не нужен, — говорит. — Помните кресло на рисунке, который вы мне продали?

Мисти отзывается:

— Ну.

Обхватив ее руками, он тянет Мисти сквозь дверной проем, на лестницу.

— Это кресло было выполнено краснодеревщиком Гершелем Бурке в 1879-м году, — говорит. — И направлено на остров Уэйтензи по заказу семьи Бартонов.

Ее гипс бьется о каждую ступеньку. Ребра болят из-за пальцев Энджела, которые сжимают слишком крепко, вгрызаются, ввинчиваются в ее подмышки, — а Мисти рассказывает ему:

— Один полицейский детектив, — говорит Мисти. — Сказал, что люди из какого-то экологического клуба жгут все дома, в которых Питер оставил надписи.

— Сожгли, — поправляет Энджел. — Мой в том числе. Ни одного не осталось.

Океаническое Объединение Борьбы за Свободу. Сокращенно — ООБЗС.

На руках Энджела остались кожаные шоферские перчатки, он тащит ее по очередному лестничному пролету, со словами:

— Вы же видите, это значит — творится что-то сверхъестественное, верно?

Сначала Энджел Делапорт заявляет, мол, невозможно, что она может так хорошо рисовать. Теперь, значит, какой-то злой дух использует ее, как человека-планшетку для спиритизма. Ее, значит, хватает только на роль демонической чертежной принадлежности.

Мисти говорит:

— Я так и думала.

О, Мисти-то видит, что творится.

Мисти требует:

— Стой, — говорит. — А ты что здесь делаешь?

Почему, с самого начала всего этого, он был ее другом? Что же такое заставляет Энджела Делапорта донимать ее? Пока Питер не испортил его кухню, пока Мисти не сдала ему дом, — они были незнакомы. А теперь он врубает пожарную сигнализацию и тащит ее по лестнице. Ее, с мертвым ребенком и мужем в коме.

Ее плечи изворачиваются. Локти вздергиваются, ударяя его в лицо, шлепая в несуществующие брови. Чтобы он отпустил ее. Чтобы оставил ее в покое. Мисти говорит:

— Хватит уже.

Тут, на лестнице, стихает пожарная сигнализация. Тихо. Звенит еще только в ушах.

Из коридоров каждого этажа слышны голоса. Голос на чердаке сообщает:

— Мисти исчезла. В комнате ее нет.

Доктор Туше.

Прежде, чем спуститься хоть на ступеньку, Мисти машет кулаками на Энджела. Мисти шепчет:

— Скажи мне.

Осев на лестницу, шепчет:

— Какого хуя ты со мной носишься?

21 августа

...С половиной

ВСЕ, ЧТО в Питере любила Мисти, Энджел полюбил первым. На худфаке Питер был с Энджелом, пока не появилась Мисти. Они распланировали все будущее. Не художниками, но актерами. Заработают ли они денег — не важно, сказал ему Питер. Сказал Энджелу Делапорту. Кто-то из Питерова поколения возьмет в жены женщину, которая сделает семью Уилмотов и всех его земляков такими богатыми, что никому из них не придется работать. Он никогда не вдавался в подробности этой системы.

Ты не вдавался.

Но Питер сказал — раз в четыре поколения один парень с острова встретит женщину, на которой он должен жениться. Молодую студентку-художницу. Будто в какой-то старинной сказке. Он привезет ее домой, и она будет рисовать так хорошо, что принесет острову Уэйтензи богатство еще на сотню лет. Он пожертвует жизнью, но то была всего одна жизнь. Всего раз в четыре поколения.

Питер показал Энджелу Делапорту свою бижутерию. Он рассказал Энджелу о старинном обычае, мол, женщина, откликнувшаяся на украшения, притянутая и околдованная ими, окажется той самой девушкой из сказки. Каждый парень в его поколении должен был поступить на худфак. Ему приходилось носить предмет бижутерии, поцарапанный, ржавый и потускневший. Он должен был повстречать как можно больше женщин.

Ты должен был.

Дорогой милый скрытный бисексуальный Питер.

"Пидор ходячий", о котором Мисти пытались предостеречь подруги.

Эти броши они прокалывали сквозь кожу лба, сквозь соски. Пупки и щеки. Ожерелья продевали сквозь дырки в носу. Они ставили на возмущение. На отвращение. На то, чтобы предотвратить интерес со стороны любой женщины, — и каждый из них молился, чтобы какой-то другой парень повстречал пресловутую женщину. Потому что в день, когда тот парень-неудачник возьмет эту женщину в жены, остальные в его поколении смогут свободно жить собственной жизнью. Как и три последующих поколения.

Плечом к плечу.

Вместо развития остров застрял в этой замкнутой петле. В переработке одного и того же древнего успеха. В периоде возрождения. Все в том же ритуале.

Это Мисти должен был повстречать тот парень-неудачник. Мисти была их девушкой из сказки.

Там, на гостиничной лестнице, Энджел рассказал ей об этом. Потому что он никогда не мог понять, зачем Питер бросил его и уехал прочь, чтобы жениться на ней. Потому что Питер никогда не мог объяснить ему. Потому что Питер никогда не любил ее, говорит Энджел Делапорт.

Ты никогда не любил ее.

Ты, говнюк.

А непонятному можно придать любой смысл.

Потому что Питер всего-навсего осуществлял какое-то предназначение из небылицы. Поверье. Островную легенду, — и сколько сил Энджел ни тратил, пытаясь отговорить его, Питер настаивал, что Мисти — его судьба.

Твоя судьба.

Питер настаивал, что его жизнь должна быть растрачена в браке с нелюбимой женщиной, потому что он спасет семью, своих будущих детей, всех земляков от нищеты. От потери власти над их прекрасным мирком. Над их островом. Потому что эта система работала сотни лет.

Опустившись на ступени, Энджел продолжает:

— Потому я и нанял его поработать в моем доме. Потому я и последовал за ним сюда.

Он и Мисти на лестнице, между ними торчит ее гипс. Энджел Делапорт близко склоняется, — дыхание наполнено запахом красного вина, — и говорит:

— Я хочу только, чтобы ты рассказала мне, зачем он запечатывал эти комнаты. И комнату здесь — номер 313 — в этой гостинице?

Зачем Питер пожертвовал жизнью ради брака с ней? Его граффити — были не угрозой. Энджел говорит — в них было предупреждение. О чем Питер пытался всех предупредить?

На лестничной площадке над ними распахивается дверь, и голос произносит:

— Вот она где.

Это Полетт, женщина с конторки. Тут Грэйс Уилмот и доктор Туше. Здесь Брайан Гилмор, заведующий почтовым отделением. И пожилая миссис Терримор из библиотеки. Брэтт Питерсен, управляющий гостиницы. Мэтт Хайленд из бакалейной лавки. Весь городской совет спускается к ним по лестнице.

Энджел близко склоняется, стиснув ей плечо, и говорит:

— Питер не кончал с собой, — показывает вверх по лестнице и добавляет. — Это они. Они его убили.

А Грэйс Уилмот зовет:

— Мисти, дорогая. Тебе пора возвращаться к работе, — она трясет головой, причмокивает языком и говорит. — Мы уже почти, почти совсем закончили.

И руки Энджела, шоферские перчатки, отпускают ее. Он подается назад, став на ступень ниже, и продолжает:

— Питер меня предупреждал, — быстро переводя взгляд с нависающей толпы на Мисти, потом на толпу, он пятится со словами. — Я только хочу понять, что происходит.

Позади на ее плечах и предплечьях смыкаются руки, поднимая ее.

А Мисти не может выговорить ничего кроме:

— Питер был голубой?

Ты голубой?

Но Энджел Делапорт спотыкается и пятится вниз по ступеням. Скатывается на этаж ниже, все крича в лестничный пролет:

— Я иду в полицию! — кричит он. — На самом деле, Питер пытался уберечь людей от тебя!

23 августа

ОТ ЕЕ РУК ОСТАЛИСЬ ЛИШЬ болтающиеся веревки, обтянутые кожей. Шейные позвонки будто слеплены ссохшимися жилами. Воспалены. Натерты и измучены. Плечи свисают с позвоночника у основания черепа. Мозг запеченным черным булыжником застрял в голове. Лобковые волосы отрастают, чешутся и идут прыщиками у катетера. Пристроив перед собой новый лист бумаги, чистый холст, Мисти может взять в руки кисть или карандаш, — и ничего не будет. Когда Мисти делает зарисовку, заставляя руку что-то выводить, получается какой-нибудь каменный дом. Какой-нибудь розовый сад. Просто ее собственное лицо. Автопортрет-дневник.

Вдохновение как пришло быстро — так и испарилось.

Кто-то стаскивает с ее головы повязку, и солнечный свет чердачного окна заставляет ее сощуриться. Он так ослепительно ярок. С ней здесь доктор Туше, и он объявляет:

— Мои поздравления, Мисти. Все кончено.

То же самое он сказал, когда родилась Тэбби.

Ее самодельное бессмертие.

Говорит:

— Возможно, понадобится несколько дней, прежде чем ты сможешь стоять, — и просовывает руку, обвив ее спину, подхватив ее под мышки, — и поднимает Мисти на ноги.

На подоконнике кто-то бросил обувную коробку Тэбби, набитую бижутерией. Переливчатые дешевые осколки зеркала, ограненные под бриллиант. Каждый угол отражает свет в определенном направлении. Восхитительно. Тайный костер, там, в свете солнца, отраженного океаном.

— У окна? — спрашивает доктор. — Или тебе лучше б отдохнуть?

Вместо "отдохнуть" Мисти слышится подохнуть.

Комната в точности такая, какой ее помнит Мисти. Подушка Питера на кровати, его запах. Картины — все до одной — исчезли. Мисти интересуется:

— Что вы с ними сделали?

Твой запах.

А доктор Туше направляет ее к стулу у окна. Опускает на одеяло, простеленное на стул, и говорит:

— Ты сделала очередной замечательный труд. Лучшего мы пожелать не могли.

Он раздвигает шторы, обнажая океан, пляж... Летние люди оттесняют друг друга, пробираясь к воде. Мусор вдоль линии прибоя. Мимо пыхтит пляжный трактор, волоча каток. Стальной цилиндр катится, отпечатывая на сыром песке равносторонний треугольник. Чью-то корпоративную эмблему.

Около эмблемы в песке напечатано — "Используя былые ошибки, чтобы построить лучшее будущее".

Чья-то туманная проповедь в лозунге.

— На следующей неделе, — замечает доктор. — Эта компания раскошелится, чтобы стереть свое имя с острова.

Непонятному можно придать любой смысл.

Трактор тянет каток, отпечатывая послание снова и снова, когда его смывают волны.

Доктор рассказывает:

— Когда разбивается авиалайнер, все авиалинии оплачивают отмену своей рекламы в газетах и по телевидению. Знаешь? Все они не хотят рисковать, ассоциировав себя с таким происшествием, — продолжает он. — На следующей неделе на острове не останется ни одного фирменного знака. Они заплатят, сколько с них ни спроси, чтобы выкупить имя.

Доктор складывает отмершие руки Мисти у нее в подоле. Будто бальзамируя ее. Говорит:

— Ну, отдыхай. Полетт скоро поднимется за твоим заказом к ужину.

Просто на заметку, он подходит к тумбочке у кровати и подхватывает пузырек с капсулами. Уходя, опускает пузырек в боковой карман пиджака — без слов.

— Еще неделя, — объявляет он. — И весь мир будет бояться этого края — но нас оставят в покое.

Выходя наружу, он оставляет дверь незапертой.

А в прошлой жизни Мисти и Питер пересдали нью-йоркское жилье, когда позвонила Грэйс, сообщив, что умер Гэрроу. Отец Питера умер, а мать осталась одна в большом доме на Буковой улице. Высотой в четыре этажа, с горной грядой крыш, башен и эркеров. И Питер объявил, что им нужно ехать и присмотреть за ней. Занять апартаменты Гэрроу. Питер был исполнителем воли по завещанию. Только на пару месяцев, сказал он. А потом Мисти забеременела.

Они продолжали рассказывать друг другу, мол, Нью-Йорк остается в планах. Потом стали родителями.

Просто на заметку: жаловаться Мисти было не на что. Был небольшой промежуток времени, первые несколько лет после рождения Тэбби, когда Мисти свивалась клубком с ней в постели, и больше ничто в целом свете ей было не нужно. Когда у Мисти появилась Тэбби, та стала частью чего-то — рода Уилмотов, всего острова. Мисти чувствовала себя полноценней и уютней, чем ей когда-либо мечталось. Волны на пляже за окнами спальни, тихие улицы — остров был настолько удален от мира, что пропадали нужды. Волнения. Желания. Вечные ожидания большего.