Удушье

— Мастурбация навстречу свободе, — отметила мамуля. — Мишелю Фуко понравилось бы.

Она рассказала, что когда девочка и мальчик у собачек совокупляются, головка пениса мальчика набухает, а вагинальные мышцы девочки сжимаются. Даже после окончания полового акта обе собачки остаются прицепленными друг к дружке, беспомощные и несчастные на некоторое время.

Мамуля сказала, что по тому же сценарию развивается и большинство брачных союзов у людей.

К этому моменту последние оставшиеся матери уже отогнали своих детишек подальше. Когда они двое остались совсем одни, мальчик прошептал — где им найти ключи, чтобы освободить всех зверей?

А мамуля ответила:

— У меня уже с собой.

Перед клеткой с обезьянами мамуля полезла в сумочку и вынула пригоршню пилюлек: маленьких круглых фиолетовых пилюлек. Она швырнула всю пригоршню через прутья, а пилюльки рассыпались и покатились в стороны. Несколько обезьян спустились вниз посмотреть.

На миг испугавшись, уже не шепотом, маленький мальчик спросил:

— Это яд?

А мамуля засмеялась.

— Вот это мысль, — сказала она. — Нет, милый, мы же не хотим освобождать обезьянок настолько.

Обезьяны уже толпились, поедая пилюльки.

А мамуля сказала:

— Успокойся, сына, — она порылась в сумочке и достала белую трубочку, трихлорэтан.

— Это? — переспросила она, и положила несколько фиолетовых пилюлек себе на язык. — Это всего лишь старая добрая растительная разновидность ЛСД.

Потом затолкала трубочку трихлорэтана себе в ноздрю. А может, и нет. Может быть, все было совсем не так.

Глава 31

Дэнни уже сидит во тьме в первом ряду, делая наброски на желтой планшетке, которую держит в объятиях, а три с половиной пустых бутылки пива стоят на столике перед ним. Он не поднимает взгляд на танцовщицу, брюнетку с прямыми черными волосами, стоящую на руках и коленях. Та дергает головой из стороны в сторону, подметая прической сцену, и волосы кажутся пурпурными в красном свете. Она разглаживает волосы руками, убирая их за спину, и подползает на край сцены.

Музыка — громкое танцевальное техно, замикшированное с сэмплами собачьего лая, клаксонов, марша гитлерлюгенда. Доносятся звуки бьющегося стекла и выстрелы. В музыке слышны крики женщин и сирены пожарных машин.

— Эй, Пикассо, — зовет танцовщица, болтая ногой у Дэнни под носом.

Не отрывая взгляд от планшетки, Дэнни вынимает один бакс из кармана штанов и просовывает ей между пальцев ноги. На сиденье рядом с ним лежит очередной камень, завернутый в розовое одеяло.

На полном серьезе, мир сбился с пути тогда, когда мы принялись танцевать под звуки пожарной тревоги. Пожарные тревоги уже не означают пожаров.

Случись настоящий пожар — посадили бы человека с приятным голосом дать объявление:

— Легковой автомобиль "Бьюик" с номерами BRK 773, у вас не погашены фары.

По случаю всамделишного ядерного нападения взяли бы прокричали:

— К телефону у стойки бара просят Остина Леттермана. К телефону просят Остина Леттермана.

В конце света будет не рев со взрывом, а сдержанное, хорошо оформленное объявление:

— Билл Ривервэйл, для вас звонок на второй линии.

И потом ничто.

Танцовщица выдергивает рукой деньги Дэнни, зажатые между пальцев. Лежит на животе, упираясь в сцену локтями, прижимая груди друг к дружке, и говорит:

— Давай глянем, как вышло.

Дэнни наносит пару быстрых штрихов и разворачивает планшетку к ней.

А она спрашивает:

— Это что — я?

— Нет, — отвечает Дэнни и поворачивает планшетку, чтобы изучить ее самому. — Это колонна композитного ордера, как строили римляне. Смотри, — говорит он, указывая на что-то выпачканным пальцем. — Видишь, как римляне сочетали завитки ионического ордера с коринфским лиственным орнаментом, да при этом сохраняя все пропорции.

Танцовщица — это Шерри Дайкири из нашего прошлого визита, только сейчас ее светлые волосы покрашены в черный. На внутренней стороне бедра — маленькая круглая повязочка.

И вот я уже подошел к Дэнни, заглядываю ему через плечо, зову:

— Братан.

А Дэнни отзывается:

— Братан.

А я говорю:

— Ты, видать, снова побывал в библиотеке.

Хвалю Шерри:

— Молодец, что позаботилась о родинке.

Шерри Дайкири веером закручивает волосы над головой. Выгибается, потом отбрасывает длинную черную прическу назад за плечи.

— Еще я покрасила волосы, — сообщает она. Тянется рукой за спину, выпутывая несколько локонов, и протягивает их мне навстречу, протирая между пальцев.

— Теперь они черные, — говорит.

— Я решила, что так будет надежнее, — рассказывает. — Раз ты сказал, что среди блондинок рак кожи бывает чаще.

А я трясу каждую бутылку, пытаясь определить, в которой осталось пиво, чтобы выпить, и смотрю на Дэнни.

Дэнни рисует, не слушает, и вообще его здесь нет.

"Коринфские тосканские композитные архитравы антаблемента..." Некоторых людей в библиотеку нужно пускать только по рецепту. Серьезно, книги по архитектуре для Дэнни порнография. Ясное дело, сначала было несколько камушков. Потом реберные своды. Я хочу сказать — такова Америка. Начинаешь с рукоблудия — и развиваешься до оргий. Сперва куришь чуток травки, потом приходит папаша-героин. В этом вся наша культура: больше, лучше, сильнее, быстрее. Ключевое слово — "прогресс".

В Америке так: если твоя зависимость не остается максимально новой и продвинутой — ты позорище.

Глядя на Шерри, хлопаю себя по голове. Потом показываю на нее пальцем. Подмигиваю и говорю:

— Вот умница.

Она отзывается, пытаясь завернуть ногу за голову:

— Осторожность не повредит, — шерсть у нее по-прежнему сбрита, кожа по-прежнему розовая и в веснушках. Ногти на ногах серебряные. Музыка сменяется на грохот пулеметной очереди, потом на свист падающих бомб, и Шерри объявляет:

— Перерыв, — находит разрез в кулисах, потом исчезает за сцену.

— Только глянь на нас, братан, — говорю. Нахожу бутылку с уцелевшим пивом, а оно теплое. Продолжаю. — Стоит женщинам всего лишь раздеться — и мы отдаем им все свои деньги. В смысле — почему мы в таком рабстве?

Дэнни переворачивает страницу на планшетке и берется за что-то новое.

Снимаю его камень на пол и сажусь.

Мне просто надоело, сообщаю ему. Эти женщины вечно мной заправляют. Сначала мама, потом доктор Маршалл. А в промежутках ты осчастливь еще Нико, Лизу и Таню. Гвен эта, которая даже не дала мне себя изнасиловать. Вечно они все только для себя. Они считают, мол, мужчины не нужны. Бесполезны. Будто мы какой-то сексуальный довесок.

Просто система жизнеобеспечения для эрекции. Или для кошелька.

Отныне, говорю, я не собираюсь уступать ни пяди.

Я объявляю забастовку.

Отныне женщины пускай сами открывают себе двери.

Пускай сами платят по счету за свои ужины.

Не собираюсь никому двигать тяжелые диваны — больше никогда.

И открывать заевшие крышки банок тоже.

И никогда в жизни я больше не стану поднимать стульчак в туалете.

Черт возьми, отныне я ссу на каждый стульчак.

Двумя пальцами подаю официантке международный знак языка жестов — "два". "Еще два пива, пожалуйста".

Говорю:

— Вот посмотрим, как женщины попробуют пожить без меня. Возьмем да поглядим, как их маленький женский мирок со скрежетом встанет на месте.

Теплое пиво отдает ртом Дэнни, его зубами и губной мазью, — вот так мне сейчас нужно выпить.

— И, сто пудов, — говорю. — Если я окажусь на тонущем корабле — то полезу в шлюпку первым.

Нам не нужны женщины. В мире полно других вещей, с которыми можно заниматься сексом — возьмите сходите на встречу сексоголиков и запишите себе. Есть печеные арбузы. Есть вибрирующие ручки газонокосилок — как раз на уровне промежности. Есть пылесосы и кресла из мягкой резины. Сайты в Интернете. Всевозможные старые сексуальные ищейки из чатовых залов, прикидывающиеся шестнадцатилетними девчонками. На полном серьезе, из бывалых фэбээровцев получаются самые сексуальные кибердевочки.

Прошу, покажите мне хоть одну вещь в нашем мире, которая и есть то, чем кажется.

Заявляю Дэнни, вот он я, значит, заявляю ему:

— Женщины не хотят равных прав. У них куда больше власти в роли притесняемых. Им нужно, чтобы мужчины были громадным вражеским сговором. Все их самоопределение строится на этом.

А Дэнни оглядывается, поворачивая только голову, как сова, глаза под бровями сведены в одну точку, и он отвечает:

— Братан, да ты уже идешь вразнос.

— Нет, я о чем, — возражаю.

Говорю — просто убил бы парня, который изобрел самотык. Я и правда убил бы.

Музыка сменяется на сирены воздушной тревоги. Потом гордо выходит новая танцовщица, светясь розовым внутри какого-то абсолютно кукольного купальника, ее шерсть и груди почти наружу.

Она сбрасывает с одного плеча бретельку. Сосет указательный палец. Падает бретелька с другого плеча, и теперь только ее грудь удерживает купальник от падения к ногам.

Мы с Дэнни вдвоем наблюдаем за ней, и купальник падает.

Глава 32

Когда приходит тягач из автоклуба, девушке с конторки приходится топать его встречать, поэтому заверяю ее, мол, конечно, — я готов последить за ее столом.

На полном серьезе, когда автобус высадил меня сегодня у Сент-Энтони, я заметил, что у нее спущены две шины. Оба задних колеса стоят прямо на ободе, сказал я ей, заставляя себя ни на секунду не отводить взгляд.

Экран безопасности демонстрирует столовую, где старухи едят на завтрак растертую в пюре пищу разных оттенков серого.

Переключатель интеркома установлен на номер первый, — слышна лифтовая музыка, и где-то течет вода.

Монитор переключается по циклу на комнату для кружков, там пусто. Проходит десять секунд. Потом тут зал, где стоит телевизор с темным экраном. Потом, десять секунд спустя, библиотека, где Пэйж толкает мою маму в коляске мимо полок с потрепанными старыми книгами.

Щелкаю управлением интеркома туда-сюда по шкале, пока не слышу их на шестом номере.

— Если бы только у меня хватало смелости не бороться и не подвергать сомнению все подряд, — говорит мама. Она тянется и касается корешка книги, продолжая. — Если бы я хоть один раз могла сказать — "Вот. Вот, что хорошо. Просто потому, что я это выбираю".

Она вынимает книгу, разглядывает обложку и заталкивает книгу обратно, на полку, мотая головой.

И, через динамик, шершавый и приглушенный, мамин голос интересуется:

— Вот вы — как решили стать врачом?

Пэйж пожимает плечами:

— Нужно же на что-то выменивать свою юность...

Монитор переключается по циклу, демонстрируя пустую погрузочную площадку позади Сент-Энтони.

Теперь мамин голос спрашивает на заднем плане:

— Но как пришло решение?

А Пэйж на заднем плане отвечает:

— Не знаю. Однажды взяла и захотела стать врачом... — и ее голос гаснет, переходя в какую-то другую комнату.

Монитор переключается по циклу, демонстрируя парадную стоянку, где остановился тягач, а его водитель сидит на корточках возле голубой машины. Девушка с конторки стоит в стороне, сложив на груди руки.

Щелкаю по шкале с номера на номер и прислушиваюсь.

Монитор переключается, показывая меня, который сидит, приложив ухо к динамику интеркома.

Стук чьей-то печатной машинки на номере пять. На восьмом гудит фен для волос. На втором слышу мамин голос, рассказывающий:

— Знаете поговорку, мол — "Те, кто не помнят прошлое, обречены повторять его"? Так вот, мне кажется, что те, кто помнят свое прошлое — еще хуже.

Пэйж на заднем плане отвечает:

— Те, кто помнят прошлое, ухитряются по-настоящему перегадить историю.

Монитор переключается по циклу, показывая их, идущих по коридору, и открытую книгу в маминых руках. Даже в черно-белом цвете можно уверенно сказать, что это ее дневник. И она читает его с улыбкой.

Поднимает взгляд, изворачиваясь, чтобы глянуть на Пэйж за коляской, и говорит:

— По моему мнению, те, кто помнят прошлое, оказываются им парализованы.

А Пэйж толкает ее дальше со словами:

— Как насчет — "Те, кто умеют забыть прошлое, на голову выше всех нас"?

Потом их голоса снова гаснут.

Кто-то храпит на номере три. На десятом — скрипение кресла-качалки.

Монитор переключается по циклу, показывая парадную автостоянку, где девушка подписывает что-то на планшетке.

Прежде, чем мне удастся снова разыскать Пэйж, девушка с конторки вернется и скажет, что с шинами у нее все в порядке. Она снова посмотрит на меня искоса.

Как бы НЕ поступил Иисус?

Оказывается, какой-то козел просто выпустил из них воздух.

Глава 33

Среды означают Нико.

Пятницы означают Таня.

Воскресенья означают Лиза, и я подбираю ее на стоянке у общественного центра. За пару дверей от встречи сексоголиков мы переводим немного спермы в подсобке, со шваброй, которая стоит рядом с нами в ведре серой воды. Лиза опирается на подвернувшиеся свертки туалетной бумаги, а я нарезаю ее по заднице с такой силой, что с каждым моим подкатом она бодает полку со сложенным тряпьем. Слизываю с ее спины пот для никотинового прихода.

Такова жизнь на земле, насколько мне она знакома. Что-то вроде грубого, грязного секса, когда сначала хочется подстелить газету. Так я пытаюсь вернуть вещи в то состояние, в котором они были до Пэйж Маршалл. Это Эпоха возрождения. Пытаюсь воссоздать то, какой выдавалась жизнь всего пару недель тому назад. Когда моя дисфункция так замечательно функционировала.

Спрашиваю затылок Лизы, поросший чахлыми волосами, говорю:

— Ты бы мне сказала, если бы я развел нежности, правда?

Тяну на себя ее бедра, прошу:

— Скажи честно.

Пялю ее в постоянном стабильном темпе, спрашиваю:

— Ты же не считаешь, что я бывал добрым, так?

Чтобы не кончить, представляю себе места крушения самолетов и процесс вступания в дерьмо.

Мой поршень серьезно горит, я воображаю полицейские снимки автокатастроф и раны от выстрела из дробовика в упор. Чтобы ничего не чувствовать, беру и заталкиваю все подальше.

Заталкивать подальше член, заталкивать подальше чувства. Когда ты сексоголик — это стопудово одно и то же.

Глубоко погружаясь, тянусь к ней. Крепко засадив, тянусь под нее и кручу в каждой руке твердый кончик соска.

А Лиза, потная темно-коричневая тень на фоне светло-коричневых свертков туалетной бумаги, просит:

— Полегче, — говорит. — Ну что ты пытаешься доказать?

Что я бесчувственный урод.

Что на самом деле мне на все плевать.

Как бы НЕ поступил Иисус?

Эта Лиза, Лиза со справкой об освобождении на три часа, хватается за свертки туалетной бумаги, бьется в сухом кашле, и руками я чувствую: пресс ее каменеет в спазмах и идет рябью у меня между пальцев. Мышцы тазового дна, — ее лонно-копчиковые мышцы, которые сокращенно называются ЛК, сжимаются, — а когда они стиснуты и сжаты, их протяжка по моему поршню великолепна.