Дэдлайны и абзацы

Макс встречает меня возле входа в коммерческую дирекцию. Мы заваливаем в предбанник и ждем, когда у Филенкова освободится телефон и секретарша доложит о нашем прибытии. А поскольку этот процесс длится довольно долго, я успеваю ознакомиться с проектом договора, который сочинил Макс. В общем, все так, как оно и должно быть — наше замечательное ООО гарантирует, что в каждом номере будет не менее пяти полос рекламы, а "Коммерсант" отстегивает ему 25 процентов от того, что на этой рекламе выручит.

— Проходите, — говорит секретарша.

Мы проходим, здороваемся с Филенковым и рассаживаемся по креслам. Само собой, что на чай и кофе здесь рассчитывать не приходится, так же, как и на спиртные напитки из персонального бара коммерческого директора. Потому что мы не у какого-нибудь там ньюсмейкера, а натурально у одного из своих боссов.

— Я вас слушаю, — говорит Филенков.

Макс напоминает, что мы давно и не покладая рук трудимся над проектом нового приложения. И что настал тот самый момент, когда необходимо оформить наш энтузиазм каким-нибудь юридическим документом. Например, договором, проект которого он как раз подготовил.

— А у Васильева вы были? — спрашивает Филенков.

— Да, — отвечает Макс, — мы все обсудили, и в принципе его все устраивает.

— Хорошо, давайте.

Макс передает Филенкову свою заготовку и тот углубляется в чтение. А я тем временем приступаю к визуальному осмотру бара, который занимает центральное пространство мебельного гарнитура и больше похож на деталь интерьера, нежели на функционирующий источник. Тем не менее, выбор недурен. Имеется все необходимое для полноценной медитации над финансовыми документами — скотч, такой и сякой, включая двенадцатилетний и односолодовый, коньяк, вермут и пара бутылок ликера. И еще что-то прячется в глубине, возможно джин, а может быть и флакон одеколона.

— Насчет ваших рекламодателей, — прерывает мои исследования Филенков, — насколько я понял, они готовы выкупать по пять полос в каждом приложении.

— Готовы, — подтверждаю я, — но все договоры будут подписывать после того, как увидят пилотный номер.

— А пилот выйдет без рекламы?

— С рекламой, но в тестовом режиме она должна быть бесплатной.

— Сейчас рекламодатели не станут брать на себя никаких обязательств, — поддерживает Макс, — потому что пока непонятно, каким будет макет, каким содержание и вообще будет выходить это приложение или нет.

— А кто тогда даст гарантию, что это приложение будет окупаться?

— Мы, — с готовностью подтверждает Макс, — то есть, наше рекламное агентство. Мы ведь это обсуждали. Если в каком-либо из номеров будет меньше пяти полос рекламы, агентство выкупит весь недостающий объем.

— И эти обязательства будут обеспечены банковской гарантией?

— Конечно.

Филенков удовлетворенно кивает и возвращается к изучению документа. Но изучает недолго.

— По поводу расценок на рекламу, — снова спрашивает он, — вы их с Любимовой согласовывали?

— Еще нет.

— А откуда восемь тысяч за полосу?

— Это ориентировочная цифра, — объясняет Макс. — Мы исходили из того, что реклама в "Строительстве" может быть на треть дешевле, чем в "Доме". И естественно, что это в среднем, с учетом всех рекламных модулей и возможных скидок.

— А рекламодатели столько потянут?

— Потянут, — обещаю я, — но неплохо бы дать дополнительный дисконт на первые шесть номеров. Скажем, 10 или 15 процентов.

— В любом случае все это надо обсудить с рекламной службой, — говорит Филенков и набирает на телефоне номер Любимовой.

— Лера, это Павел, ты можешь подойти ко мне, тут есть вопросы по приложению.... B to B по строительству.... Да, сейчас.

Коммерческий директор кладет трубку и снова склоняется над страницами текста. Я тоже не теряю времени зря. Мне почти удается идентифицировать последнюю бутылку бара, когда Филенков издает какой-то непонятный звук, вроде "хлым" или "блым" и поднимает на нас задумчивые глаза.

— Здесь написано, что ваше агентство получает 25 процентов от стоимости всей рекламы, размещенной в приложении, — удивляется он.

— Да, как мы и договаривались, — Макс обеспокоен.

— По-моему мы договаривались немного о другом. Вы получаете 25 процентов от того, что заплатят ваши рекламодатели.

Филенков делает ударение на слове "ваши", и до меня сразу же доходит, какое гнусное коварство здесь замышляют.

— То есть, с тех рекламодателей, которые придут в приложение сами, мы ничего не получим? — спрашиваю я.

Филенков не успевает ответить. Потому что в этот напряженный и даже драматичный момент открывается дверь, и на пороге кабинета появляется улыбающееся лицо Любимовой. Мы говорим друг другу "привет", а Филенков пользуется случаем, чтобы отфутболить мой вопрос начальнику рекламной службы:

— Что мы можем им отдать? — спрашивает он, кивая в нашу сторону. — Я имею в виду от рекламы, которую их агентство притащит в это B to B.

— 15 процентов, если эта реклама не перетечет к ним из "Коммерсант-Дом".

— Они еще дают гарантию, что соберут в каждый номер не меньше пяти полос.

— Тогда можно и 25.

— Со всей поступившей рекламы? — спрашиваю я, надеясь, что на этот раз ответ будет правильным.

— С той, которую вы соберете.

— А с той, что придет без нас?

— Ничего.

Зашибись. Пока я перевариваю это разочарование, Макс пытается отыскать хоть какой-нибудь позитив:

— Если приложение наберет пять полос, — спрашивает он, — но мы обеспечим только две или три, то хотя бы с них мы получим свои 25?

Любимова смотрит на Филенкова, тот пожимает плечами.

— 15 процентов, — говорит она, — стандартная скидка, как для всех рекламных агентств.

У Макса уже какой-то побитый вид, но он все еще на что-то надеется. А может просто пытается понять, насколько сильно мы облажались со всем этим делом:

— А если наши клиенты дадут рекламу в первые три номера, а потом решат пролонгировать договор или заключить новый...

— Это уже на их усмотрение. Если они захотят работать с "Коммерсантом" напрямую, то естественно, что с нового договора вы ничего не получите.

Теперь уже совершенно понятно, что дело тухлое. И мы этот факт осознали. Но Любимова не уверена, что до конца:

— А ваши рекламодатели, они вообще кто? — спрашивает она.

— В каком смысле?

— В том смысле, что если это старые клиенты "Коммерсанта", то я не думаю, что мы вообще будем что-то отстегивать вашему агентству.

Любому терпению рано или поздно приходит конец. И, по крайней мере, моему пришел точно.

— А где это мы найдем новых? — спрашиваю я злобным голосом. — И зачем нам тогда окучивать старых?

— И какой смысл гарантировать пять полос? — добавляет Макс.

— Чтобы запустить ваше B to B, — не сомневается Любимова. Как будто это гребаное приложение мечта всей нашей жизни.

— И вы сможете на нем заработать, — гонит Филенков, — если у вас будет эксклюзивный рекламодатель на пять полос в каждый номер.

— Где это вы видели такого охреневшего рекламодателя? — сатанею я с этих раскладов, — МММ давно закрылось.

Понятное дело, что отвечать никто не собирается. Ну и пошло оно в зад. Совершенно очевидно, что эти ребята однозначно и бесповоротно решили пустить наш замечательный проект под откос, и потому рассчитывать здесь не на что. Очень хочется сказать какие-нибудь матерные слова, персонально Филенкову и персонально Любимовой. Но вместо этого я выдаю им радостную улыбку, и говорю, что вся эта фигня с приложением нас уже не интересует. И сразу чувствую вздох облегчения. Наверное, это как раз тот результат, которого эти раздолбаи и добивались. В общем, не остается ничего другого, как сказать им "привет" и покинуть это пропахшее заговором место.

В "Слимсе" полумрак и хит-парад MTV на экране передо мной и в децибелах со всех сторон сразу. Макс не стал составлять мне компанию, и потому я сижу тут в полном одиночестве. Глотаю виски, курю сигареты и пытаюсь отделаться от паршивых ощущений. А ощущения еще те, как будто меня поимели в особо извращенной форме, без всякого повода и с каким-то подлым расчетом. Возможно, эти патологические жлобы и в самом деле решили, что мы будем рыть носом землю и брать на себя все риски только для того, чтобы сделать "Коммерсанту" приятное. Но ведь это же чушь. Пусть мы и олухи, но не да такой же степени. А может быть дело в другом, и Коляда был прав, когда говорил, что боссы не захотят с нами делиться. И что вся эта возня только для того, чтобы раскрутить нас на черновую работу, все пенки с которой должны снять другие. Очень может быть. Но, скорее всего, ни то и ни другое. Скорее всего, этим лживым, двуличным провокаторам было в лом напрягаться насчет новых проектов и они просто не знали, как отделаться от двух обалдевших энтузиастов. И потому решили запороть нашу потрясающую инициативу таким гнусным образом.

Но не все так плохо, есть и позитив. По крайней мере, я избавился от иллюзий насчет скорого и триумфального роста моих доходов. А вместе с иллюзиями и от каких-либо перспектив насчет извлечения этих доходов в подходящих моим амбициям размерах. Это уже не так здорово, но какого хрена, я все равно не собирался работать капиталистом. Я выпиваю еще и теперь уже совершенно определенно чувствую, как это коварное кидалово с приложением превращается в очистительный катарсис. Как будто мне, наконец, удалось проблеваться всей этой гребаной коммерцией, которая засоряла мои невинные мозги в последние недели. И отлично. Теперь я свободен, никаких заманух, никаких прожектов. Пошлю всех куда подальше и буду практиковать буддизм, пока эта хренотень с сансарами не доведет меня до окончательного банкротства. Точно, я наконец-то узрел свет, как тот парень, что совершал марш-бросок в Дамаск. И теперь уже никаких сомнений в том, что час моего освобождения близок. Но я все еще чувствую ответственность. По крайней мере, по поводу той самой "тенденции", которую должен сдать завтра. Ну и ладно, черт с вами, я ее напишу. И чтобы эта благая идея не испарилась так же быстро, как и то виски, которое я выпил, я добавляю еще один двойной и по быстрому отправляюсь к станку.

В пресс-службе Ресина никого нет. Не беда, у меня есть мобильные многочисленных пресс-секретарей и их заместителей. Я звоню одному их них, и слышу именно то, что ожидал услышать: Владимир Иосифович получил мои вопросы, но не сможет ответить на них раньше чем через неделю, потому как очень плотный график работы и прочее бла-бла. Правда, после этого парень говорит от себя, что моя последняя заметка начисто лишена такта и уважения к его боссу, и потому он не удивится, если ответов на мои вопросы придется ждать очень долго. И очень может быть, что я не дождусь их никогда.

— Он об этом пожалеет, — говорю я мрачным голосом, максимально мрачным из всего доступного мне звукового диапазона, после чего кладу трубку.

Ладно, пора валить к художникам, сдавать графики. Я хватаю статистику, выданную мне Крючковым, и устремляюсь на второй этаж. Слава Аллаху и прочим креативным парням, графики в газету сдает не Рубен, а вполне вменяемые и адекватные ребята. Поэтому я очень быстро растолковываю им, что мне нужно, на этот раз абсолютно уверенный, что никакого западло мне здесь не подложат.

После этого, темп моей активности начинает падать. Я медленно и даже с некоторым трудом добираюсь до своего бокса. Мне совершенно очевидно нужен допинг, и он не заставляет себя ждать:

— Олег, — ревет из своего кабинета Харнас.

Я смотрю на часы. Точно, дэдлайны по газете уже позади и Леха всерьез настроился на тенденцию.

— Графики сдал, — ору я в ответ, — лови интервью.

Я отсылаю ему интервью Росляка и Крючкова и чувствую, что это все, и что прямо сейчас я больше ни на что не способен. Если, конечно, не хватить еще кусок алкоголя. Что я и делаю в "Слимсе", а чтобы больше не бегать туда и обратно, покупаю в ближайшем продуктовом амбаре еще 350 виски. Теперь я абсолютно точно готов к творчеству, вдохновение из меня так и прет. Но не успеваю я открыть файл и вдарить веселым маршем по клавишам, как надо мной нависает толстая тень моего начальника.

— Олег, — говорит Леха, всматриваясь в меня каким-то подозрительным взглядом.

— Леха, — говорю я, всматриваясь в него с еще большим подозрением.

— Ладно, — сдается он, — надеюсь, завтра утром ты сдашь остальное, — толстая тень делает поворот кругом и исчезает в конце коридора вместе со своим автором.

Я запиваю это дело мощным глотком виски, нисколько не сомневаясь, что действительно сдам. Но не все так просто, потому что я как-то вдруг и совершенно неожиданно забываю, о чем это собирался писать. В журналистике нет места панике, и кому это не знать, как ни мне. Поэтому я собираю волю в кулак, сначала в один, потом во второй, после чего даю ей здоровенного пинка и, наконец, колесики начинают вертеться.

Итак, "тенденция". Лучше всего, когда она есть в самом деле. В том смысле, что на рынке действительно что-то происходит, причем достаточно интересное и достаточно скандальное, чтобы слепить из этого захватывающий текст строк на 250 или 300. Но такое случается не часто. Последний раз подходящей темой удалось разжиться почти полгода назад. Наводку сдала знакомая подруга из "Российской газеты", у которой был серьезный трабл с выполнением редакционного задания. Ситуация была смехотворной: одна толстая строительная компания занесла в "Российскую газету" пять штук баксов и пообещала еще больше, если эти славные представители прессы смогут рассказать на своих страницах о подлом заговоре, который учинили против этой компании и всей строительной индустрии коварные производители цемента. В "Российской газете" деньгам натурально были рады и обещали оказать посильную помощь. Но тема была мутная, а авторов, соображающих в цементном, а так же и в любом другом бизнесе в этом издании никогда не водилось. В конечном счете, ребята отчаялись срубить на этом деле бабла, но на всякий случай решили скинуть тему неопытной, но настырной девчонке. Ну а она пришла с этим геморроем ко мне. Я как мог, просветил ее насчет того, что там и с чем едят, но мой блиц-курс только утвердил ее во мнении, что эту заметку она не потянет. Тогда я предложил ей сдать мне тему и все контакты, чтобы написать самому, абсолютно бесплатно, но само собой, что не в "Российскую газету", а в "Коммерсант". В любом случае, результат будет налицо и, может быть, ее боссам даже не придется отдавать полученный аванс.

— Да пошли они на фиг, — сказала подруга, — подсунули, блин, какой-то дохлый вариант. Пусть им вообще ничего не обломится, мне наплевать, делай с этим цементом, что хочешь.

И я сделал. На тот момент цементная индустрия прессу почти не интересовала. Событий было мало, и на фоне монструозных новостей большого бизнеса они казались жалкой суетой. В редакциях даже не всегда знали, какой отдел должен окучивать это дело. А отраслевым журналистам, отрабатывающим недвижимость, хватало застройщиков и риэлтереров, и напрягаться насчет стройматериалов там тоже никто не рвался. Так что поле оказалось непаханым. К тому же и тема была хоть куда. Поставщики цемента, отоваривающие московских строителей, устроили картельный сговор. Причем вместе с бюрократами из мэрии, у которых имелся нехилый интерес в цементных заводах. Ребята подставились почти сразу, созвав секретное совещание, о котором стало известно всем и каждому и особенно тем, против кого оно затевалось. Но по настоящему они облажались, когда стали воплощать свой хитроумный план в дело. Цены на цемент взлетели синхронно, в один и тот же день у всех поставщиков. А чтобы никто не сомневался, что дело нечисто, эти конспираторы установили на свой ассортимент идентичные прайсы. Ясный пень, что строители взвыли и стали стучаться во все двери с жалобами на нарушение антимонопольного законодательства. А так как никто не обращал на эти вопли внимания, они вознамерились напугать задумчивых экспертов и доверчивых обывателей скорым и жутким ростом цен на все новостройки.