Ищейка. Генетический сбой

знаю! Она мне так и сказала — прости, говорит, за все и отпусти!

Ноги женщину подвели и она опустилась прямо на пол в прихожей, не дойдя до кухни пары

шагов. Закрыв лицо ладонями, она стала судорожно всхлипывать, периодически срываясь на

вой. Необходимость в прямых вопросах отпала сама собой и глубоко вздохнув, я осторожно

взяла ее за руку. Моего прикосновения она не заметила, зато мне пришлось сжать зубы, что

не заорать, до того паршиво стало. Игнорируя эмоциональные позывы, я пустилась по

последним воспоминаниям, чтобы увидеть первоисточник срыва. Это было нелегко, так как

алкоголя в крови у мадам было более, чем предостаточно и картина периодически

смазывалась. А когда Петренко начала приходить в себя, я увидела то, что хотела — дочь ей

приснилась. Кошмар был чем-то схож с тем, что видела я, с той небольшой разницей, что во

сне Надежды Владиславовны не присутствовал сам похититель. Не было даже упоминания о

нем. Интересно, от чего это зависит? Я ведь тоже никогда раньше такой связи с потеряшками

не устанавливала и снов таких не видела. Так в чем же дело — в неистовом желании Ольги

Станиславовны жить или в чем-то еще? Может девушка тоже обладает каким-нибудь даром, позволяющим ей связываться с близкими? Нет, не получается. И тут как минимум два

аспекта, первый — я видела сон, хотя являюсь совершенно чужим ей человеком, и второе —

почему она тогда молчала два месяца? Могла бы быть и более информативной в помощи

своих поисков!

— Пойдемте, Надежда Владиславовна, я провожу Вас до кровати! — Тоном опытного санитара, увещевала я несчастную. Сказать честно, поддавалась Петренко с трудом, но минут через н-

цать, дело пошло и несла я ее практически на своем горбу, ориентируясь в плане

местонахождения спальни, исключительно на удачу.

На кровати лежала хорошо початая бутылка вискаря с незнакомым для меня, как для

непьющей, названием — вот рядышком я свою ношу и положила.

— Не доживет моя д-девочкаааа! — Перевернувшись на бок, снова заплакала Надежда, размазывая слезы и сопли по подушке. Меня, человека в какой-то степени привыкшего к

чужому горю, это выбило из колеи настолько, что я стояла столбом и молча взирала на

мечущуюся по смятой постели женщину. Я просто не знала — как поступить? Этично ли в

данном случае вообще что-либо предпринимать или вовсе не вмешиваться, тихо уйдя из

этого оплота горя и тупой, раздирающей все до мяса, боли?

Выйдя в коридор, я набрала номер Смирницкой, надеясь, что хотя бы она сможет успокоить

сестру и предоставить мне то, зачем сюда сегодня явилась. Гудок, второй, третий, четвертый

— мадам заказчица трубку брать не собиралась. Хм, выбора нет. Номер Станислава Петренко

был только рабочий, но много ли шансов застать там человека в субботу утром? Однако

деваться не куда — не самой же шарить по чужой квартире в поиске фотографий, на которых

МОЖЕТ быть похититель!

Мне повезло, трубку глава семейства снял практически сразу и услышав мои сбивчивые

объяснения, хмуро велел оставаться на месте и дожидаться его появления. Ну вот, хоть кто-то

адекватный в этих стенах появиться — уже хорошо.

Надежда Владиславовна уснула достаточно быстро, заполняя комнату нежным перезвоном, состоящим из посапываний и всхлипов. Меня мутило от стойкого запаха перегара и не

выдержав, я ретировалась в коридор, заняв выжидательный пост у входной двери — и

сквознячком потягивает, и возмущения у Станислава Николаевича меньше будет,

относительно моего пребывания в их квартире. Время пошло медленно, с надломом,

заставляя мои мозги вариться в том, что уже было накопано о девушке Ольге. Меня смущал

тот образ, который она выбрала себе в качестве основного — эдакой гламурной девицы, у

которой все одноразовое, начиная от помады, и заканчивая мужиками. Я пыталась понять —

это напускной образ, или то самое нечто, что живет в глубине души, периодически

выплескиваясь наружу? Потому, что на мой взгляд, если образ напускной, взятый для того, чтобы соответствовать например одногрупникам, то где она могла познакомиться со своим

нынешним мучителем? Такой типаж к скромной, тихой девочке, просто так на улице не

подойдет — сразу спугнет. А вот если Ольга Станиславовна лишь на поверку скромная и

послушная, а в душе, как говорят в народе «оторви и брось» — тогда понятно, что в этой

связке может быть общего. Снова и снова перебирая возможные нюансы, я искала тот

золотой ключик, который поможет мне разобраться с проблемой поиска.

Погрузившись в тяжкие раздумья, я не сразу уловила момент открывания двери и лишь

увидев перед собой Станислава Николаевича, вздрогнула он неожиданности.

— Здравствуйте! — Я вскочила с облюбованного пуфика и неосознанно вытянулась по стойке

смирно.

— Ждете? А я думал сбежите... — Невесело хмыкнул Петренко, аккуратно снимая пиджак.

— Я понимаю, что пришла не вовремя, — Тоном опытного психолога, ну по крайней мере мне

так казалось, заговорила я, — Но у меня есть сведения, которые я хотела бы уточнить у Вас и

Надежды Владиславовны.

Упоминать о том, что я забыла позвонить и предупредить о визите, я умышленно не стала.

— Уточнили уже у Надежды Владиславовны? — Тщательно устроив пиджак на вешалке, снова

усмехнулся Петренко. Тут даже семи пядей во лбу не надо, чтобы догадаться, что ему просто

напросто неловко от того, что я стала свидетелем алкогольного угара его супруги. Ну не

пускаться же в дискуссию на тему того, что мне в сущности-то плевать?... Да и какое может

быть смущение в их случае?!

— Не представилось возможности. — На полном серьезе отозвалась я, не желая делать на этом

моменте акцент.

Не оборачиваясь в мою сторону, Станислав Николаевич молча прошел в спальню, откуда

вышел спустя пару минут, еще сильнее нахмурив брови.

— Так какие у Вас там вопросы возникли? — От его тона, вида и подавленности, я остро

почувствовала себя лишней здесь. В очередной раз за неполный час...

— Я хотела спросить Вас и Надежду Владиславовну о человеке, который может быть

причастен к пропаже Вашей дочери. — Обходя щекотливый момент непосредственного

участия психа, пустилась я в объяснения. Да, хреновый из меня парламентер — вон как у

него желваки заходили от упоминания об Ольге.

Но по мере описания мной словесного портрета, улучшений и внезапного порыва узнавания

не возникло.

— А с чего Вы взяли, что он может быть нам знаком? — Задал в свою очередь вопрос Петренко.

— Для этого есть какие-то предпосылки?

— Для этого есть лишь предположения. — Развела я руки в стороны. Врать было глупо, ибо

играть на доверии человека, о пропавшей дочери которого идет речь — не самая лучшая

идея. Все же, чтобы быть полностью уверенной в том, что здесь я сделала все, что могла, я

попросила Станислава Николаевича дать мне посмотреть семейные фотографии. Я должна

точно знать — знаком ли псих Ольге или нет?

Глянув на меня откровенно недовольным взглядом, Петренко пригласил меня пройти на

кухню, куда и приволок три здоровенных талмуда из коричневого дерматина, тесненных

золотой каемочкой. Изрядно потрепанные и где-то даже с жирненькими отпечатками

пальцев. Я листала страницы с фотографиями, поражаясь, как меняет людей время, как

беспощадно оно ко всему живому. Вот например Надежда Владиславовна, какая красавица

была в молодости — глаза горят, крепкая, статная, ни капли сомнения в уверенной осанке. А

вот ее муж — такой же нахмуренный, не смотря на то, что в молодости это выражение ему

абсолютно не шло и делало лицо немного глупым. Этот семейный архив охватывал не одно

поколение и происхождение далеко не всех снимков было объяснимым для меня, как для

чужого обывателя, но объяснить было не кому — Петренко оставил меня на кухне в

одиночестве, подогреваемый страстным желанием избавиться от столь надоедливой фигуры.

Он ни капли не верил в то, что его дочь может быть жива на текущий момент и его

раздражало мое копание в тайнах их семьи. Не могу сказать однозначно, как я сама отнеслась

к такому отношению к своей работе — с удивлением или жалостью. Ведь на данном этапе им

обоим, как родителям, можно лишь посочувствовать, ибо им не дано знать того, что увидела

я. Их надежда осталась там, в самом начале поисков, когда еще можно было ожидать

возвращения дочери живой, целой и относительно невредимой.

Я придирчиво изучала каждый снимок, не рассчитывая на удачу, и попутно вслушивалась в

бормотание супругов за стеной — как Станиславу Николаевичу удалось растолкать жену, осталось для меня загадкой, но факт есть факт. Кажется, он что-то пытался от нее добиться, но безрезультатно. Как финал его стараний, прозвучал глухой стук, словно что-то увесистое

упало на пол. Уж не Надежда ли Владиславовна? Я отвлеклась буквально на долю секунды, после чего вернулась к снимку, от которого персонально для меня шло какое-то странное

тепло, словно то, что я искала уже близко. Отложив фотографию в сторону, старательно

прошерстила все оставшиеся в альбоме, но ничего похожего на психа не обнаружила. Снова

взяла в руки снимок, на котором екнуло сердце — здесь был изображен грузный мужчина, никоим образом на искомого мной не похожий. Лет пятидесяти — пятидесяти пяти, с

полосой седых остатков волос, идущих четко по линии висков, маленькими темными

точками глаз и крупным, видимо перебитым в юности, носом. Лицо сосредоточенное, словно

снимают в колонии строгого режима, а табличка с номером не вошла в кадр. Интересно, кто

это? И почему меня «тянет» к нему?

Поднимаясь со стула, я непроизвольно охнула от того, с каким трудом разогнулись ноги, словно за просмотром этих фотографий незаметно прошла жизнь, и мне уже не 23, а все 83...

Хотя, врят ли удастся с моим образом жизни до столько дожить. Станислав Николаевич как

раз выходил из дверей спальни, откуда по-прежнему разливался перезвон храпа его жены, когда я настигла его с вопросом.

— Станислав Николаевич, скажите, пожалуйста, кто это?

Петренко плотнее прикрыл за собой дверь, пытаясь скрыть от меня то, что я и так знала и все

с тем же недовольством взглянул на снимок. Брови поползли вверх, однако теперь это

объяснялось недоумением.

— Это покойный муженек Янки, Отто Рицер. Вы что, его подозреваете?

— А у него были еще родственники? — В свою очередь спросила я, силясь понять, почему

уловила связь.

— Понятия не имею! — Хмыкнул Петренко, скрестив руки на груди. — Вы бы с Янкой об этом

поговорили, все ж таки это ее бывший муж, а не мой!

Заверив мужчину о том, что непременно так и поступлю и извинившись за вторжение, я

ретировалась, сжимая в руке фотографию, которую мне милостиво разрешили забрать.

Едва выбравшись на улицу, я снова столкнулась с Рыбником, который до моего появления

сидел на лавочке. Он так быстро вскочил и направился в мою сторону, что я невольно

шарахнулась назад, оказалось — зря. В парне прям таки бурлили эмоции, требующие выхода.

— Я так понимаю, Вы хотите о чем-то поговорить, Эдуард Семенович? — Напрямую спросила

я, чтобы сгладить неловкое молчание. Странно, откуда оно только взялось, если по делу о

пропажи Ольги ему сказать нечего?

— Хотел. — Быстро кивнул Рыбник, но тут же исправился. — То есть хочу... Я хочу поговорить с

Вами... тобой...

Споткнувшись о бордюр и с трудом удержав свой вестибулярный аппарат от фееричного

падения, я с нескрываемым любопытством уставилась на парня, в который раз «тормозя» на

разящих нас параметрах, из-за которых этот индивид смотрел на меня сверху-вниз. Впрочем, как и все остальные 95% людей из моего окружения...

— О чем поговорить?

Рыбник не мигая смотрел мне в глаза, мучительно подбирая слова. Это было любопытно и в

даже в некотором роде волнующе — настолько восторженным был этот взгляд. Для меня сам

факт нахождения в такой ситуации был новшеством, которое я просто не могла не оценить

по достоинству. Чисто по женски оценить.

— Просто так поговорить. — Наконец выдавил он, засовывая руки в карманы. Может замерз?

От меня требовался ответ, а я просто смотрела на этого странного парня, так стесняющегося

при нашем разговоре с ним в первое знакомство того, что у него нет и не было нормальных, теплых, человеческих отношений. Для среднестатистического мужчины это конечно крах.

Набрав полные легкие воздуха и выдохнув, чтобы не ляпнуть того, что пришло на ум, я

призвала на помощь всю деликатность, на которую была способна.

— А давайте, Эдуард Семенович, с Вами условимся так, что я позвоню Вам, как только найду

Ольгу Станиславовну. Просто все мое время сейчас занять только этим.

Сказать, что парень был разочарован — ничего не сказать. В его понимании мои слова

трактовались таким образом, что его отшили, не забыв ткнуть мордой в те отношения, от

которых от так старательно старался откреститься. Черт, кажется даже в лице поменялся.

Что-то мне подсказывает, что дипломат из меня так себе...

— Я прилагаю немало усилий, чтобы этот период не затягивался, но отвлечься сейчас

действительно не могу.

— Я понял. — Кивнул Рыбник с отстраненным видом, хотя весь его эмоциональный фон

бурлил, как горная река.

— Вообщем, с Вас кофе! — Протянув ему для пожатия руку, я немало его тем самым удивила, однако с конечностью моей он обошелся более, чем бережно.

Уже сев в машину и повернув в замке зажигания ключ, я вдруг осознала, что коснулась

человека просто так, не залезая вглубь башки! Подобного еще не случалось и этот аспект

вызвал не мало удивления.

Дорога до Миронова заняла времени больше, чем хотелось бы и в район Митино я прибыла, когда стрелки шагнули за полдень. Вот же время летит — вроде ничего сделать путем не

успела, а пол дня потеряла!

Гришин дом, 17-и этажное чудовище, с длинной кишкой из подъездов, производил

удручающее впечатление — как будто не дом строили, а конструктор «Лего» на спор. Мне

надлежало подняться на 7 этаж и заходя в лифт, я вспоминала все известные мне молитвы, чтобы это дребезжащее (несмотря на относительную новизну) корытце, доехало без

эксцессов.

Гриша встретил меня наполовину собранным, заявив, что как раз собирался обедать и шагу

не сделает, пока не закончит начатое. Как будто это я предлагала не далее, как час назад, тащиться за ним через всю Москву!

— Ну как визит к чете Петренко? — Убавляя огонь под большой кастрюлей, деловито

осведомился он. — Узнала, что хотела?

— Они его не знают. — Грузно опустившись на стул и облокотившись о стену, призналась я. -