И насколько я помню, так происходит всегда. Время прибытия ракетоносцев с боевой службы, известно ограниченному кругу лиц. Но жены его всегда знают.
"Нарды"
Два часа ночи, это у нас. А наверху, в том полушарии где мы обретаемся второй месяц, на океан ложатся вечерние сумерки.
Навестив по делам центральный, я возвращаюсь в свой пятый отсек, где обитаю в медизоляторе вместе с доктором. На лодке тишина, сонное жужжание дросселей люминесцентных ламп, да изредка доносящиеся из "каштана" негромкие команды.
По пути я спускаюсь в курилку и, прошлюзовавшись в тамбуре, захожу внутрь.
Там пусто, свежо и ровно гудит вентилятор.
Усевшись на скамью, достаю сигарету, закуриваю и листаю прихваченный с собой "Огонек".
Через минуту слышится стук наружной двери, затем с чмоканьем открывается внутренняя, и в курилке появляется механик, с плоской коробкой нардов подмышкой
— Не спится? — усаживается он рядом и достает сигарету.
Я тяжело вздыхаю, поскольку знаю, что последует дальше, и обреченно киваю головой.
— Ну, так давай сыграем, — оживляется механик и открывает свою коробку.
Механик страстный фанатик нардов и отдает им все свободное время. Он играет со всеми, начиная от командира и кончая самым молодым матросом.
Разложив доску, мы распихиваем шашки по вырезанным в бортах гнездам и, встряхивая в руках, поочередно мечем камни. Продув механику три партии, я заявляю, что пора вздремнуть и он, недовольно сопя, закрывает коробку.
В это время вновь слышится стук двери и на пороге возникает помощник.
— Ну что, не спится? — участливо спрашивает у него механик.
"Тройная уха"
— А потом сдашь дела и в отпуск, — говорит начальник, дымя сигаретой и вручая мне командировочное предписание. — Выход сегодня, в 24.00.
Накануне я вернулся из автономки и занаряжен для обеспечения перегона одной из лодок флотилии на плановый ремонт в Северодвинск.
Ровно в полночь, стоя в рубке, я наблюдаю как корабль отдает швартовы, потом спускаюсь вниз, обхожу отсеки и заваливаюсь спать.
А ранним утром мы входим в горло Белого моря, откуда берем курс на Северодвинск. Здесь уже властвует полярный день, вода отсвечивает ультрамарином и в высоком небе весело орут чайки.
Сначала в слепящем мареве возникают смутные очертания берега, затем заводские цеха, дебаркадеры и стрелы портальных кранов. С помощью двух пыхтящих буксиров мы швартуемся к пустынному причалу, где у новенького "УАЗа" корабль встречает дежурный по бригаде — пожилой капитан 3 ранга, с нарукавной повязкой "РЦЫ" и пистолетом на бедре.
— С благополучным прибытием, — жмет он руки нам с командиром и приглашает в машину.
Урча двигателем, "УАЗ" катит по стенке, у которой высятся два стоящих в ремонте ракетоносца, затем сворачивает в одну из зеленых аллей между цехами и, миновав ее, останавливается у КПП. Розовощекая девушка в синей форме проверяет у нас документы, затем машет рукой в сторону ворот, и мы выезжаем в город.
Он по утреннему тих и безлюден, только на перекрестках мигают огни светофоров, да в молодой листве деревьев весело чирикают воробьи. После трех месяцев в море и нашего затерянного в сопках гарнизона, все кажется сказочным и нереальным.
В центре, у дворца культуры я прошу водителя остановиться и, простившись со своими спутниками, выхожу из машины.
Приятно все-таки пройтись по настоящему тротуару, любуясь зеленью, и плодами цивилизации. Тем более, что шесть лет назад, я служил здесь, правда в ином качестве.
Через полчаса подхожу к зданию казенного типа с глухой дверью на фасаде и жму кнопку звонка. Где-то далеко слышится хриплый зуммер, потом дверь распахивается и на пороге возникает сонный старшина 1 статьи.
— Дежурный на выход! — орет он, выяснив, кто я и откуда, и из двери ближайшего кабинета появляется здоровенный рыжий капитан-лейтенант.
Через минуту мы радостно обнимаемся и хлопаем друг друга по плечам. Рыжий — мой однокашник по учебе Володя Шарик.
— Ну, рассказывай, — усаживает он меня на один из стульев в своем кабинете и угощает крепким чаем из термоса. Некоторое время мы предаемся воспоминаниям об учебе, а потом я вручаю приятелю доставленные с оказией документы, которые он заносит в формуляр и прячет в сейф.
Когда встает вопрос о помещении меня в гостиницу, Володя заявляет, что я буду жить у него.
— Чего ты будешь там припухать, — говорит он. Мои на неделю укатили в Архангельск, места навалом, так что милости прошу. А заодно познакомлю с тестем — обещал сегодня заехать. Не пожалеешь.
На том и порешили. В девять утра Володя сменился, и мы отправились в город.
— Раньше не приходилось бывать в наших местах?, — интересуется приятель, когда мы выходим на залитый солнцем центральный проспект.
— Отчего же, бывал, — отвечаю я. — На срочной отслужил тут почти год. Принимали и испытывали новую лодку.
— Какой проект?
— 667. "Букашка".
— Знаю такую, серьезный пароход, — кивает головой Шарик. — Недавно одна из Гремихи пришла, менять активную зону. Ну, так что, отметим встречу?
Я не возражаю, и мы заходим в гастроном, где покупаем несколько бутылок "Столичной" и съестное, после чего направляемся к Володе домой.
Квартира у него в новом доме, просторная и хорошо обставлена.
Пока хозяин жарит на плите яичницу, а я вскрываю консервы и нарезаю колбасу, появляется его тесть. Это небольшого роста сухощавый старичок в сопровождении здоровенного детины, с брезентовым мешком в руках.
— Здорово зять! Это ты никак к моему визиту расстарался? — указывает на запотевшие бутылки.
— К твоему, батя, к твоему, да вот еще однокашник с Мурмана подгреб, — смеется Шарик.
— С Мурмана? И я смотрю, наш брат, моряк? — хитро щурится старичок и цепко жмет мне руку.
— Батя у нас мореман со стажем, накрывая стол,— сообщает Володя. С десяти лет на рыбном промысле, да к тому же почетный гражданин Архангельска. В свое время его тут каждая собака знала.
— Да будет, тебе, балабол, отмахивается от Шарика явно польщенный старичок. А вот ты, Валериан, настоящую уху когда-нибудь ел? — обращается он ко мне.
— И не один раз, вкусная вещь, особенно когда на природе, с дымком, — киваю я головой.
— Э-э,— морщится старичок, — за энтот дымок старики — поморы на тонях зуйков розгами пороли.
— Как это?
— А вот так. Зуек, это парнишка малых лет, навроде кашевара в рыбацких артелях. И если не приведи Бог, у него уха припахивала дымком, мальцу задавали березовой каши. Это сейчас мода пошла — с дымком.
Значит, получается, что настоящей поморской ухи ты не едал. Угостим товарышша? Володимир, — обращается он к Шарику.
— А ты что, свежей рыбы привез?
— Ну да! Мишаня, — поворачивается старичок к молчаливо стоящему у двери парню. -Давай сюда кису, а сам покедова погуляй. Через пару часов за мной заедешь.
Двухметровый Мишаня, все это время стоящий истуканом у двери, передает старику мешок и уходит. Тот извлекает из него несколько крупных рыбин, обернутых крапивой и бережно кладет их в кухонную мойку.
— Знаешь, что это за рыба? — тычет в нее корявым пальцем.
— Нет,— отвечаю я.
— Стерлядь, наша, с Северной Двины. Теперь, почитай уже всю повыловили, да поморили. Нету боле стерлядки на Беломорье.
— А эта?
— Случайно ребятам на тоне попалась, ну, вот и уважили старика. Дак что там, Володимир, глазунья твоя поди остыла? Приглашай к столу, примем по чеплашке, да я вам тройную уху сварганю, поморскую. Лучше было бы конешно на бережку, у Двины, да со временем у меня незадача.
После этого, выпив с нами немного водки и закусив, старичок начинает готовить знаменитую уху.
Для начала он ставит на огонь полуведерную кастрюлю, которую заливает водой и бросает туда с десяток горошин черного перца, несколько лавровых листов и пару очищенных луковиц. Затем потрошит рыбу, откладывая в сторону печень. Далее моет ее и разрезает на крупные куски, часть из которых опускает в уже закипающую воду. Минут через пятнадцать он вынимает из кипящего бульона всю сварившуюся рыбу, а туда закладывает вторую порцию свежей.
После этого мы выпиваем по второму стаканчику и закусываем отварной рыбой, предварительно ее посолив. Она необыкновенно вкусна, душиста и тает во рту.
Через тот же промежуток времени, дедуля вынимает из кастрюли вторую очередь сварившейся стерляди и закладывает в начинающий золотиться бульон третью, теперь уже очищенную порцию царской рыбы. Этот этап мы сопровождаем очередной рюмкой.
Затем Семен Ивыныч, так зовут старичка, тщательно растирает в миске рыбью печень, превращая ее в кашицу, которую выливает в кастрюлю, помешивая ее содержимое деревянной ложкой.
— Ну вот, — торжественно произносит, он, посолив уху и убавляя огонь, — почитай готово. В чугунном котле, да на костре, была бы поуваристей, ну да ничего, сойдет.
Тем временем Шарик разливает половником источающую дивный аромат янтарную уху по объемистым мискам. Звякают рюмки, и мы с Володей, мыча от удовольствия, наваливаемся на упомрочительно вкусное блюдо.
— Ну как, скусно? — хитро щурится Семен Иванович, неспешно хлебая варево.
— Угу, — киваем мы, и Шарик снова наполняет миски.
Затем появляется Мишаня, и мы выходим провожать этого удивительного старичка. На прощание он подает мне руку и приглашает в гости при следующей оказии.
После этого мы возвращаемся домой, где завариваем крепчайший чай и, прихлебывая его под дымок моего "Казбека", до полуночи беседуем, вспоминая Школу, преподавателей и друзей, которых судьба разбросала по морям и океанам.
А спустя несколько дней я улетаю из архангельского аэропорта в Мурманск.
— Ну, бывай, — улыбается Володя, и мы обнимаемся на прощанье.
"Ветер — раз"
Гремя сапогами по бетону ступеней, мы взбегаем на третий этаж, распахиваем дверь со стоящим за ней дневальным и освобождаемся от шинелей и шапок.
Затем одна часть, весело балагуря, валит подымить в умывальник, а вторая, с криками "фильму давай, фильму!", направляется в жилой кубрик.
Там, на среднем проходе, уже священнодействует с киноустановкой наш лодочный киномеханик Леша Кравцов, а двое подсменных вешают пластиковый экран в проеме офицерского коридора.
Сегодня воскресенье и день фильмов, которые заменяют нам в базе увольнения.
Идти некуда — за окнами полярная ночь, залив и сопки. И незачем — на дворе мороз, пурга и ветер.
Зато в казарме тепло, мы плотно пообедали и вполне готовы к восприятию "самого массового из искусств". Накануне замполит расстарался на "Александра Невского" и "Кавказскую пленницу", которые пользуются у моряков неизменным успехом.
Наконец Леша заканчивает возиться со своей "Украиной", жаждущие с удобствами размещаются на нижних и верхних ярусах коек, кто-то орет "запускай берлагу!", и дневальный вырубает свет.
В призрачном луче жужжащего кинопроектора возникают титры, музыка и мы погружаемся в фильм. Смотрим сначала молча, но потом начинаем "заводиться".
— Вот суки, что творят! — басит сверху Серега Антоненко, возмущаясь зверствами псов-рыцарей.
— Кур-р-вы! — шипит экспрессивный Федя Гарифуллин, с нижнего яруса той же койки.
Потом картина меняется и начинается ледовое побоище.
— Бей фашистов!! — вопят сразу несколько голосов и, подталкивая друг друга локтями, мы впиваемся в экран.
— Ур-ра!!! — звенят стекла окон в финале, одна из трясущихся секций не выдерживает и вместе со зрителями, рушится на пол.
На шум прибегает дежурный офицер, прекращает просмотр и наводит порядок.
— А чего они, падлы над нашими измывались, — бурчит Антоненко, потирая здоровенную шишку на голове и поднимая Гарифуллина.
Затем пострадавшее сооружение восстанавливают, снова жужжит проектор и мы досматриваем картину.
Перекур.
Оживленно обмениваясь впечатлениями, и еще переживая увиденное, все, в том числе некурящие, спешат в умывальник, и дымят сигаретами.
А потом мы смотрим "Кавказскую пленницу", балдея от красотки Варлей и хохоча над похождениями уморительной троицы.
— Да, клевая девка, — мечтательно вздыхает Славка Гордеев, когда фильм заканчивается. Вот бы ее потискать.
— Вон, потискай лучше Желудка — толкает его в бок Володя Зайцев.
Экипажный обжора Витька Миронов, по прозвищу "Желудок", скрестив калачиком ноги, сидит на койке и невозмутимо жует пончики, которые мы прихватили с камбуза вместе с чугунным бачком
— Ты че, все пончики слопал? — заглядывает в бачок Славка.
— Ага, — удрученно вздыхает Желудок. Это я от волнения.
А Лешка уже перематывает бобину очередного фильма, доставленного доброхотами от соседей с нижнего этажа.
Однако посмотреть его не получается.
За темными окнами раздается пронзительный рев сирены, мы сигаем с коек и, напяливая на бегу сапоги, бросаемся к вешалкам.
— Быстро, быстро! — орет появившийся из каюты дежурный в шинели, а дневальный настежь распахивает дверь.
Казарменные пролеты гудят от топота сотен матросских ног, рыков команд и мата.
Внизу, в вое ветра и снежных вихрях, мы выстраиваемся в колонны и бежим к рабочей зоне.
— Шире шаг! — командует рысящий сбоку старший лейтенант.
На базе объявлено штормовое предупреждение, по нашему "ветер — раз" и все экипажи по тревоге, вызваны на лодки.
Сгибаясь под порывами обжигающего ветра и хватая ртами разреженный воздух, мы приближаемся к распахнутым вдали воротам, створки которых удерживают заснеженные фигуры в тулупах, и дальше несемся по бетонке.
А справа со стороны залива, где у пирсов стоят пришвартованные лодки, к берегу катят свинцовые валы и разбиваются о бетонную стенку.
Хрипя и обливаясь потом, вбегаем на наш "восьмой" и, скользя каблуками по наклонной аппарели, скатываемся к лодке.
— На борт! — рявкает стоящий на пирсе рядом с командиром, старпом в канадке и под сапогами звенит настывший металл трапа.
Часть моряков быстро исчезает в рубке, а швартовные команды спешат на носовую и кормовую надстройки. Через несколько минут на пирс заводятся дополнительные концы, крепятся на кнехтах и обтягиваются шпилями.
После этого швартовные команды тоже сигают вниз, и корабль приводится в боевую готовность. В отсеках тишина, жужжание дросселей ламп освещения и неясный гул моря за бортом.
"Ветер — раз" на Кольском, обычное явление. Особенно зимой. Тогда все живое, по возможности укрывается в заливах, или прячется на берегу. Когда же шторм уходит, жизнь продолжается своим чередом.
В этот раз он длится всю ночь и прекращается только под утро.
По базе объявляется отбой боевой тревоги, вахта на лодках заступает по швартовному, и нас отпускают в казармы.
Над заснеженными сопками брезжит хмурый рассвет, в свинцовой дали залива проблеск створного огня, да тоскливый звук корабельной сирены.
"На губе"
— Подъем! — орет из коридора чей-то голос и на потолке тускло вспыхивает упрятанный под металлическую сетку фонарь.
В камере слышится недовольное бормотание, с жестких "самолетов" сползают темные фигуры и, напяливая на себя служившие одеялами шинели, зевают.
