— Дурак, — сердито сказала Аля. — Это совсем другое. У нас с тобой было... как это называется... ну, просто игра, что ли. И это ты, между прочим, руки распускал, а не я! Мне это было сто лет не надо.
— А сейчас вдруг понадобилось?..
— Я тебе говорю, это другое. Он рук не распускает.
— Вы поглядите, какой хороший! — Женя попытался вложить в свои слова максимум злого сарказма, но получилось у него по-мальчишески обиженно. — Не лапает он тебя пока, значит? Ну, ничего, все у вас впереди, до двадцать восьмого времени навалом, да и потом тоже...
— Ну, ты и дурак... Женя, я не знала, что ты можешь быть таким мелким и ревнивым.
— А я радоваться должен, что ли?! — заорал Женя, заставив дежурного с тревогой выглянуть из домика КПП. — Радоваться?.. — он понизил голос, с ненавистью зыркнув на солдата. — Тебе не нравится слово "лапать"? Придумай другое, более красивое. Суть дела от этого не меняется. Влюбилась, идиотка, во взрослого дяденьку, который тебе в отцы годится? И думаешь, что он будет тебе цветы дарить? А нет, моя хорошая, ему эта детская романтика на хрен не нужна, ему тело твое нужно, а все остальное — домой, супруге!
— Женя! Я сейчас уйду!..
— Уйдешь?.. К нему в дверь постучишься, чтоб пожалел, по головке погладил, сказал, что ты самая лучшая и самая прекрасная? Ну, иди. Ладно. Я плохой, я плохие вещи говорю, правду ведь никто не любит. Она горькая — правда-то. И ты сама все это понимаешь, только признаться себе боишься.
— Женечка, ну, что мне делать, если я без него не могу?.. — губы у девушки задрожали.
— Если дело еще поправимо, немедленно иди и увольняйся! — Женя смотрел в сторону. — Не будут увольнять, просто уходи. Потом разберемся с твоим "военником"... Да, ты будешь мучиться! Но не так, как если бы что-то уже было. А потом ты его забудешь. Время лечит. Поплачешь и забудешь.
— Ты рассуждаешь, как взрослый...
— А я и есть взрослый. Ничто так не взрослит, как предательство.
— Женя, я тебя не предавала.
— А с кем я заявление подал — не с тобой?.. Кого домой привел, с родителями познакомил? Кого они уже любят, как родную дочку? Не тебя?.. Думаешь, эта тварь в погонах поведет тебя со своими родителями знакомить? Да даже если так случится, его родители плюнут тебе в лицо, как шлюхе, и пинками выгонят!.. — глаза Жени вновь засверкали от слез. — Но только этого не будет, не тот случай!
Аля опустила голову:
— Пожалуйста, если можешь, прости меня... Мне надо сейчас идти. И ты иди. Объясни как-нибудь папе с мамой, они поймут...
— Саша... Аля! Ты хорошо подумала? Может, все еще нормально будет?..
Девушка всхлипнула:
— Спасибо. Целый год не могла заставить тебя Алей меня называть. Но только ничего не будет, Жень. Ни с ним, ни с тобой. Ты прав — мне это прекращать надо, а то я с ума сойду. Прямо сейчас, знаешь, вернусь туда, в часть, и буду просто работать. Дел уйма, президент ведь приезжает.... А к Голубкину даже не зайду. И попрошусь вечером к теткам, они мне найдут место. Буду рецепты кулинарные с ними обсуждать, тряпки и отметки их детей. И все.
— Ты тоже сейчас рассуждаешь, как взрослая.
— А у меня есть выход? — Аля подняла грустные глаза. — Я же знаю, что у него семья, и мне даже в страшном сне не снится сделать этой семье плохо. Если что, пусть меня хоть пытают, но я все отрицать буду, мне поверят, я же... я же еще.... Да ладно. Ты понял. И они поймут, что ничего не было.
— Сашка, мне тебя жалко, — сказал Женя, глядя на нее сверху вниз, как на маленькую девочку. — Я ничего не скажу родителям. Ты еще одумаешься. Ты ведь нормальная, у тебя шарики за ролики не совсем зашли. Это не любовь, это влюбленность, Саш. У всех бывает. Все, больше ничего не говори. Пока ты в тумане, с тобой бесполезно.... Одну вещь можешь пообещать? Обещай, что ничего у вас не будет только потому, что этого хочет он. Дай слово.
— Даю слово, — кивнула Аля.
— Все, — Женя поцеловал ее в лоб и быстро пошел, почти побежал прочь.
— Пока, — девушка тихонько помахала ему, повернулась и обессиленно, едва переставляя ноги, поплелась в часть.
"...Все, не буду. Никогда больше не буду. Даже не посмотрю. Разговаривать буду официально, по имени-отчеству. Или вообще по званию. Сумку свою из кабинета заберу, спать пойду в узел. Я такая же военнослужащая, как все. Даже хуже, потому что ничего не умею. Вот президента встретим, все успокоится, и начну учиться. Игорю на дембель только осенью, пусть научит меня рисовать. И каждый день по два часа буду сидеть на коммутаторе и смотреть, как там все делается. Крюгер увидит, что я стараюсь. Никто не будет на меня сердиться, будут только хвалить. А Голубкин... Юра, как же я люблю тебя.... Нет, стоп!!!".
Бледная, с остановившимися глазами, она зашла на коммутатор, присела на свободный стул рядом с женщиной-ефрейтором, заставила себя тепло улыбнуться ей:
— Марина, у вас еще есть для меня место? А то я вчера буквально на пять минут задержалась после одиннадцати, пришлось на стульях спать...
Женщина улыбнулась тоже, хотя и с настороженным удивлением:
— Но твою койку уже разобрали и отнесли в штаб... Я не знаю. Можно, конечно, и обратно притащить. Тебе Крюгер, небось, велел из штаба выметаться? — глаза Марины сузились. — Да-а, Крюгер — не Голубь, с ним уси-пуси не пройдет.
— Зачем вы так? — Аля все еще улыбалась. — Ведь лично вам я не сделала ничего плохого, правда? Мы даже почти не знакомы.
— Но я тоже тебе ничего плохого не делаю, — сказала Марина. — Я говорю то, что есть. Если Крюгеру кто-то не нравится, ничем его не переломишь. Скала.
— А я Крюгеру нравлюсь, — Аля чувствовала, что это правда. — Знаете, он, по-моему, очень одинокий. И бесится от своего одиночества.
— Это что-то новое! — женщина засмеялась. — Девчонки, слышали? Крюгер у нас, оказывается, никем не понятая одинокая душа!.. Божий одуванчик!
— Нет-нет, — Аля помотала головой. — Я не говорю, что он хороший человек. Он подлый и завистливый. Он всех ненавидит. Я просто сказала, что он одинокий, а ведь одинокой и сволочь может быть.
Теперь хохотал уже весь коммутатор, лежа головами на узких столиках и размазывая по щекам тушь. Смех был истерическим, почти нарочитым, словно женщины не выражали свои настоящие эмоции, а подчинялись чьей-то команде: "Смеяться!".
— Мама! — надрывалась Марина Корнеева, не в силах ответить на какой-то звонок из города. — Ну, комедия! Ну, дурдом!.. Малышева, уйди от греха подальше, пока я тебя случайно не убила. Ты нам всю работу срываешь.
— Как же он вас всех забодал, — почти с восхищением сказала Аля, слезая с высокого стула. — Ладно, я пойду.... Извините, спасибо.
У щита с Инвалидом подполковник Старостенко, в тот момент здорово похожий на сиротливого волка из мультфильма "Жил-был пес", стоял в позе приговоренного к смертной казни и созерцал страшную рожу, намалеванную на фанере.
— Николай Иванович, — Аля подошла, постояла рядом, вздохнула. — Может, переделаем его все-таки? Вдруг президенту станет плохо? Он ведь пожилой уже...
— А кто переделывать будет? — Староста повернул к ней грустное лицо с повисшими, как сосульки, усами. — Ты же не можешь. Это — нога? Посмотри внимательно! По-моему, это контур собачьего хвоста!.. А чего у тебя вид такой похоронный? С Крюгером познакомилась? Да плюнь, Саш. И разотри.
— Раза три? — усмехнулась Аля. — Нет, все хорошо. Жду ваших приказаний.
— Иди-ка лучше в клуб. С занавесом справишься? Его моль подъела немного, заштопать надо. Повесим такими красивыми складочками, совсем незаметно будет. Главное, чтоб без дырок.
— Вообще-то, я умею шить... — девушка, помедлив, кивнула.
— Слава Богу! — Староста просиял. — Вот и давай! Там два солдатика сидят, кинобудку красят. Попроси у них ткань и нитки, скажи, я приказал. У начальника клуба, кажется, есть сантиметр и большие ножницы. Если нет, позвони мне по 6-18, я найду где-нибудь. Давай, умница моя!..
"Никогда больше. Ни за что. У меня получится жить без него. Вон, Староста ко мне хорошо относится, буду обращаться к нему за приказаниями. Пусть загрузит работой по самое "не балуйся", чтобы у меня вообще свободного времени не осталось! Пусть гоняет, как паршивую кошку! Все тут зашью, покрашу, побелю... Занавес повесим... а Юра придет и увидит, как все красиво... Ма-амочка, как же плохо-то, Господи...".
— Шурик, музыку тебе включить? — в актовый зал, где Аля ползала на коленках по расстеленному на сцене занавесу, заглянул симпатичный веснушчатый боец. — Леха магнитофон принес. Правда, у нас всего одна кассета, "Эрейджи".
— Никогда не слышала, — девушка закончила измерять очередную дырку и записала цифры в блокнот. — Включай. Только я не Шура, я Аля.
— Слушай, имя у тебя классное. Саша, Шура, Аля — куча вариантов. Ну, давай, сейчас мы тебе заведем шарманку! Там первой будет моя любимая песня, "I love to hate you". Переводится как "Я люблю тебя ненавидеть".
— Крюгеру посвящается? — Аля улыбнулась.
— Нет, бабе моей. Месяц назад замуж вышла. Причем, сука, за моего друга.
— Не ругайся, Ром, что ты постоянно ругаешься...
— Пардон, прекрасная леди! — парнишка исчез, и почти сразу из мощных динамиков грянула музыка.
Песня была неплохая, хотя и не подходила к Алиному настроению: ей хотелось услышать что-нибудь грустное, спокойное, мелодичное... "Похоронный марш, — язвительно подсказал внутренний голос. — Вот что тебе хочется услышать".
Через силу подпевая мелодии, она все ползала, прикладывала истрепанный сантиметр к пыльной ткани, записывала, кроила, шила, чихала, запрещая себе говорить "Будь здорова, дорогая Алечка", снова ползала. Ребята заводили кассету по новой, орали хором какую-то чушь на музыку "Эрейджи", хохотали, прыгали в тесном пространстве кинобудки. Воняло краской. Время шло. Забарабанил по подоконникам дождь, стекла стали мутными от синих струй, в зале потемнело, и медленно, торжественно, как в храме, зажглась на высоком потолке огромная двадцатирожковая люстра.
"Никогда. Пусть он делает, что хочет. Пусть он... миленький, хороший... делает, что хочет. Пусть будет счастлив со своей семьей, пусть дочка перестанет называть его "предком" и просто целует каждый день, хотя бы по одному разу.... Как же я раскисла-то, а! Нет, все. Не реветь! Не реветь, я кому сказала!".
Бойцы убежали на обед, оставив магнитофон в зале. Аля закурила, сидя на краю сцены, стряхнула пепел в свернутый из газеты кулечек. Встала, поставила кассету, перемотала песню "I love to hate you" на начало, нажала "PLAY". Стала слушать, задумчиво пуская дым в потолок.
По коридору приблизились знакомые шаги, дверь открылась.
— Свершилось чудо! Друг вылечил друга! Все у меня прошло, — майор Голубкин улыбался. — И даже старина Крюгер был со мной сегодня нежен и осторожен...
— А я тут занавес штопаю, товарищ майор, — не зная, куда девать глаза, пробормотала Аля и торопливо затушила сигарету.
— Тоже занятие, — майор подошел к ней, взял за плечи, поцеловал в макушку. — Почему мы не обедаем? У нас строгая диета? В балет идти собираемся?..
— Мне не хочется есть, товарищ майор.
— Саш! Этот придурок тебя обидел, что ли?.. Посмотри на меня, — Голубкин поднял ее лицо за подбородок. — Та-ак.... Рассказывай. Мне терять нечего, я ведь сейчас пойду и морду ему набью, если что.
— Зачем вам из-за меня неприятности? — Аля вздохнула. — Да и ни при чем он здесь. Нормально пообщались, я ему, кажется, даже симпатична.
— Ты с ним поосторожнее. Фредди Крюгер из фильма тоже детишек любил, и чем все это кончилось?.. Саш, я по тебе с утра соскучился, а ты все лазаешь где-то, молодые люди к тебе какие-то приезжают толпами.... Это Женя, что ли, был? Мне уж позвонили на всякий случай, мол, скандал там, маленьких обижают, маленькие плачут... и большие тоже...
— Ничего нельзя скрыть, — Аля невесело улыбнулась. — Сразу все докладывают начальству.
— Чего он хотел?
— Любви.
— А ты, трепло, конечно, все ему рассказала? — Голубкин весело махнул рукой. — Ну, ничего, дело молодое.
— Товарищ майор... — Аля набрала воздуха для решающих слов, но сразу выдохнула, ничего не сказав.
— Что за "товарищ майор" в мирное время? — Голубкин медленно погладил ее по шее, отодвинул воротник и нежно поцеловал в ключицу, туда, где под тонкой кожей быстро билась артерия. — Ух, какой пульс у тебя! Ударов сто сорок. Смотри, это вредно.
— Товарищ майор, не надо...
— Да все на обед ушли поглощать здоровые калории. Одни мы с тобой худеем. Правда, я купил какой-то поганый плавленый сыр, даст Бог, не отравимся.... Ну, иди ко мне. Что ты шарахаешься? Поцелуй, наконец, папочку как следует. Давай, давай...
— Нет! — Аля оттолкнула его. — Я не хочу!
— У-у-у! — майор сделал вид, что воет на несуществующую луну. — Меня отвергли. Ну, и правильно. Так мне и надо. Ишь, размечтался, идиот старый, — он развернулся на каблуках и независимо сунул руки в карманы. — А ты в кабинете все-таки спи, тебе уже кровать притащили. Не бойся, я не приду.
Аля проводила его взглядом, без сил опустилась на край сцены, поднесла к носу ладонь, пахнущую его одеколоном, и вдруг, испугав саму себя, заревела в голос. Крик рвался изнутри, раздирая горло, заставляя сердце болезненно сжиматься, а легкие — работать почти вхолостую, совсем без воздуха. "Вот и все, все, все!.. Ужас какой, Господи, ужас какой!..".
Откуда-то донесся быстрый топот, голос, бормочущий что-то растерянное. Аля все плакала, согнувшись и слепо глядя в пол.
— Саша! — ласковые руки обнимали ее, гладили по голове, вытирали слезы, но она еще не верила и потому не чувствовала ничего, кроме колоссальной, неподъемной тоски.
— Саша! — повторил Голубкин, силой отрывая ее ладони от мокрого лица. — Ты что?!..
— Юра, я люблю тебя...
— А в чем тогда дело?
— Мне Женю жалко...
— Ой, ну и ребенок же ты, в самом деле! — майор поцеловал ее в нос. — Женю ей жалко... Жене твоему, между прочим, не три года. Взрослый мужик. И вообще, помиришься ты с ним, друзьями будете, может, и замуж за него еще соберешься. Жизнь штука интересная, такие чудеса в ней бывают... Что ты меня пугаешь? Меня пугать нельзя, у меня сердце больное. Так закричала, я чуть с лестницы не упал... Что мне сделать, чтобы ты успокоилась? Ты ведь сама чудишь, то тянешься ко мне, то отталкиваешь.... Определись, малыш, кто тебе нужен.
— Ты, — Аля еще всхлипывала.
— Тогда умывайся, и пошли травиться. Знаешь, где здесь туалет? Вон там, за кинобудкой. Я тебя подожду, иди. Не надо с таким лицом на улице показываться. Там чудеса, там Крюгер бродит и Голубь на ветвях сидит... — майор улыбнулся. — ...вместе с Голубкой.
— Юра, а у тебя на самом деле больное сердце? — девушка робко смотрела снизу вверх и не отпускала его руку, словно он мог исчезнуть.
— Да, — неохотно кивнул майор. — Потрепали нервы немножко, вот и разболелось. Ничего серьезного, но иногда схватывает. Вот сейчас схватило, когда ты.... Думал, тебе плохо.
— А мне и было плохо. Что у тебя с сердцем? Что врачи говорят?
