Словами огня и леса. Часть 1

**

Чуть больше одной весны назад

В последнее время дед часто направлял Кайе послушать, как старейшины и судьи Кварталов решают дела. Не мелкие, вроде свадеб, выделения молодоженам земельных наделов и семейных склок, а более крупные, мошенничество, например. И когда к Ахатте лично приходили за распоряжениями — строить ли новую дамбу, как быть с невольной порчей дорогого товара, назначеного к обмену между Родами, — тоже звал младшего внука. Привыкай, говорил. Присматривайся. Это твои люди, ты в ответе за них. И нет, одним страхом держать бесполезно.

— Не много ли чести, возиться с ними? — из-под разлохмаченной челки мальчишка смотрел, не скрывая недовольства. — Ты столько времени тратишь, разбирая их склоки! И старейшины тоже. Не хочешь заставлять — да выгони, пусть кормятся, где хотят. Пусть бы искали себе других покровителей.

— Если эти люди уйдут от нас, богаче и сильнее станет кто-то другой.

— Пусть и возятся, нам же проще. Новых легко найдем, вдвое больше.

— Больше — надо где-то селить. Для них понадобятся новые земли... земли придется защищать и обустраивать.

Дед был само терпение. Кого выгонять, лишать защиты? Те, кто ни на что не способен, кроме простого труда, и так не открывают рот. А мастера и мастерицы искусны, кто же возьмет плохих. Их Род из самых богатых, и не благодаря грубой силе.

— Возглавишь Род, и выгоняй на здоровье. А пока забудь. Если же захочешь кого-то привести к нам — сначала скажи мне, я решу.

Внуку было скучно, вертелся на месте и думал невесть о чем, оживлялся лишь когда дело касалось серьезных проступков или крупных ссор. Безнадежен, думал Ахатта. Что он не сможет управлять, было ясно чуть ли не при его рождении, но все же хоть что-то вложить бы в эту голову! И ведь далеко не дурак — но неинтересно ему.

Будь все, как он, Круг превратился бы в сплошное поле битвы, причем всерьез. Когда-то так и было. Сейчас же схватки там больше стали забавой, способом показать свою силу и ловкость, напомнить зрителям, в чьих руках власть — и почему. Состязания любили в Астале, разные, а в этих участвовать — признание равных, Сильнейших.

Недавно за одного чеканщика Къятта выходил в Круг. Работы его — загляденье, почему не взять? Икиари сильно его обидели — а после рассердились, что тот попросил Тайау принять его под свою руку, и отказались решить дело к собственной выгоде. Могли бы, им предлагали хорошую плату. Къятта решил развлечься, бросил вызов, а не ответить — вся Астала смеяться будет.

От Икиари вышел хороший боец, племянник Халлики. Къятта позволил ему дойти до второго круга, позволил выбрать не только ножи, но и дротик. У самого был только нож. Мальчишку-противника пожалел, оставил неглубокую царапину, и все — тот хорошо держался. А чеканщик с сестрой и маленькой дочерью переселился в квартал Тайау. А его сестра ненадолго в крыло старшего внука... сейчас уже вернулась домой.

Но к таким поединкам — они предстоят младшему через пару весен — готовит Къятта. Ахатта же учит взвешенно принимать решения.

— Не понимаю я тебе, — пренебрежительно фыркает внук. — Если Сильнейшие Юга — это пламя, стоит ли его успокаивать, запирать в клетки правил? Пусть себе полыхает как хочет!

— И вся история Асталы закончится за год самое большее. Вспомни наших предков на побережье. По-твоему этого стоит желать?

— Все равно, договоры ваши... словно паутин понавешали, но первый же крупный зверь их порвет и не заметит.

— Тебе жить не в лесу. И еще. Не думай, что сможешь только брать. Когда-нибудь придется и отдавать — скорее всего, совсем не то, что захочешь. Не другим Родам — судьбе.

— А если я не отдам?

— Ох, помолчи. Подрастешь — может, поймешь, а пока рассуждаешь... как дикари, даже хуже, — этот мальчишка мог и гранитное изваяние довести.

...Он и не рассуждал. Нравилось — жить, ловить кожей ветер и солнечные лучи. Нравилось плавать через стремнину — не помнил уже, что едва не погиб. А зачем помнить плохое, если вся Астала — его, если никто на тень его ступить не посмеет?

Порой юные отпрыски остальных семи Родов пытались ему показать, что и у них есть зубы. Им научился серьезного вреда не причинять, хоть на том спасибо.

Ловким зверем бродил по лесам, удовольствие было — дать себя выследить и перекинуться прямо перед носом охотников, прямо перед натянутой тетивой или готовыми полететь дротиками. Смеялся, чувствуя страх незадачливых звероловов. Не думал, что могут убить — полно, разве сумеют? В обличье энихи нет у него Силы, но есть клыки, когти и чутье хищника.

Четырнадцать весен — все в Астале его.

По праву Сильнейших.

Незадолго перед тем, как сравнялось четырнадцать, завершился очередной сезон дождей. Время Широкой воды подошло — птицы вили гнезда, вблизи рек стоял особенный птичий гомон: захлебывающийся, радостный. После дождей еще не успокоившаяся вода мчалась, не разбирая дороги, крутила в водоворотиках всякий сор. Даже из каналов вода выплескивалась, настолько полноводные, что уж говорить о самих реках! Наступило время самое любимое всеми, и не льет, и не жарко еще, и все ударяется в рост. Еще примерно одну луну короткие ливни будут омывать землю, но не каждый день, а потом и они иссякнут.

Кайе неторопливо шел, разглядывая дома из камня и обожженной глины. Тут жили не бедняки, но и не богачи. Плоские крыши из связанных прутьев, глиняные глухие заборы — где выше, где ниже. Дверные проемы, закрытые тяжелым кожаным пологом. Тесновато, но Астала людная — по многу места не хватит всем.

Долговязый подросток что-то мастерил в пыли — Кайе увидел конструкцию из колеса и палок с веревками. Стало интересно — подошел и присел рядом. Колесо вращалось, тянуло за собой игрушечную платформу.

— Это что? — протянул руку, коснуться колеса.

— Подъемник. Убери лапы! — неожиданно рявкнул парнишка. Кайе растерялся настолько, что руку опустил и замер. Дар речи вернулся к нему несколько мгновений спустя.

— Чего ты кричишь?

— Я строил не для того, чтобы первый встречный разломал тут все вдребезги.

— Я не первый встречный.

— Да ну? — смерил его скептическим взглядом, внимательно рассмотрел знак. Тот мягко переливался в утренних лучах. Тронул пальцем губу, похоже, в задумчивости. И спросил:

— Давно хотел понять... что они делают, чтобы линии всю жизнь оставались четкими? Ты же растешь.

Кайе ответил молчанием. Впервые в жизни не нашелся, что сказать. Сидел и смотрел на запредельно нахального незнакомца.

— Не знаешь? Жаль, — истолковал его молчание подросток.

— Знаю, — наконец смог проговорить Кайе. — Это же Солнечный камень — крошки его держатся друг подле друга, не расходятся в стороны. И золото там тоже есть, тонкие нити.

— Мало ты знаешь, — вздохнул парнишка. — А еще из Сильнейших...

— Ты сам кто такой? — детское возмущение вспыхнуло в голосе.

— Я Арута, сын лучшего зодчего Асталы. Твой дед его лично хвалил, между прочим. Наша семья уже весен двадцать у вас. Отец и часть дома вашего помогал строить. Подержи, — протянул гладко обструганную рейку. Кайе безропотно взял. Так с ним еще не разговаривали... растерянность прошла, теперь было попросту интересно.

— Что ты делаешь?

— Модель подъемника... нового. Подумал, как удобнее будет.

— Зачем?

— Меньше тратить сил... Если получится, можно будет их на стройках использовать... И нам хорошо, и всем вообще.

— А вас много в семье?

— Мать, отец, сестры. Таличе годом меня младше, а Ланики малышка совсем.

— А тебе сколько весен?

— Четырнадцать.

Наблюдать за работой Аруты оказалось весьма интересно. Он пробовал разную длину веревок и наклон доски — порой груз падал на землю, порой шел медленно, а порой начинал сильно раскачиваться, грозя улететь.

— Оторвись хоть ради обеда от любимой работы! — веселый голос прозвенел. Кайе обернулся быстрее Аруты. Рядом стояла девочка-подросток, остролицая, ладная, а ее за колени обнимала малышка не старше трех весен с веткой ежевики в руке, измазанная ежевичным соком.

Старшая девочка подала Аруте лепешку с вяленым мясом и пряностями.

— А ты... — боязливо, и все же лукаво взглянула на Кайе, — не голодный? А то я принесу!

— Не надо. — Поднялся, внимательно оглядел девочку, тронул тонкую косичку, падавшую ей на левое плечо — остальные волосы были распущены.

— Ты кто?

— Таличе. Его сестра. А это — Ланики, — с улыбкой прижала к себе малышку.

— Ланики? Нет. Шуни, ежевика, — усмехнулся Кайе. А малышка протянула ему ветку с ягодами.

Домой Кайе вернулся после заката. И следующим вечером умчался к Таличе и Аруте.

С братом говорил больше, чем с сестрой — та помогала матери, а дел было много — растереть зерна в муку, выпечь лепешки, сбить масло, разделять и прясть шерсть и растительное волокно. Арута же занят был на ремонте дороги — а, возвращаясь домой, брался за очередную придуманную вещицу. Словно не уставал на работе — вечно изобретал что-то, или, напротив, пытался разобрать на части, изучить, как устроено, чертил схемы или картинки в пыли или на глиняной дощечке. Понять все это было трудно, да Кайе не особо пытался. Ему нравилось наблюдать, как наблюдал бы за гнездом каких-нибудь птиц или белок. На глазах из дощечек и конопляной веревки возникали то очередной подъемник, то ветряк, а то и вовсе летающая лодка.

— Всё не то, — хмурился Арута. — Это игрушки, работать они не будут.

— А почему?

— Потому что... — объяснения скоро становились неинтересными. Но всё равно притягивали — совсем из другого мира появились и все эти схемы-дощечки, и этот серьезный подросток с глазами взрослого.

Порой выпадало занятие, в котором и Кайе оказывался полезен. Починить колодец, забор обновить... это тоже было весело, тоже не делал этого никогда. А еще Арута любил рассуждать о том, что справедливо, что нет, какими должны быть законы, и вот тут Кайе не молчал уж точно.

Друг на друга смотрели, словно на диковинку, спорили до крика и ругани, едва ли не драки. Но остывали быстро, не успев поссориться.

И все время неподалеку была Таличе — спокойная, веселая, тепло от нее исходило, а не жар. Она успокаивала спорщиков одним присутствием своим — или метким словом, улыбкой. И Ланики порой возле крутилась, с легкой руки Кайе и мать уже звала ее Шуни, хоть и странно смотрела, видя подростков вместе, хоть и старалась не подпускать к ним младшую дочь. А старшую... словно поощряла порой, ему так казалось. Но он был рад.

Таличе. Дождевая струйка. От ее кожи пахло мятой и скошенной травой, в волосах серебрилась упавшая с воздуха паутинка. В маленьких ушах — бронзовые серьги-колечки. Сидеть с ней рядом... хорошо было. До того хорошо, что губы пересыхали, и боль поднималась во всем теле, едва ощутимая.

Тонкие руки, украшенные кожаными браслетами, осторожно опустили лодочку на воду. Лодка закружилась, попав в невидимый круговорот, а потом устремилась к западу, неторопливо, с достоинством.

— Она уплывет к Семи озерам.

— Вряд ли. По дороге застрянет.

— Сейчас много воды, течение сильное — вдруг...

Таличе подняла голову, запустила пальцы в волосы, пытаясь убрать за уши рассыпавшиеся пряди.

— Я бы хотела сама уплыть на такой лодке, далеко-далеко. Выдолбить из ствола большую... Арута говорит, мог бы, только занят все время.

Вздохнула, прижимая ладонь ко лбу козырьком, смотрела вслед игрушке.

— А сердце не на месте — что будет с ней?

— Зачем же отпустила?

— Она — лодка, ей плавать надо. А я ей — как мать. Матери не будут детей держать подле себя всю жизнь.

— Мать, — коротко усмехнулся, презрительная гримаса, — Попробовала бы моя удерживать...

— Сколько тебе весен? — спросила Таличе, по-птичьи склонив голову к плечу. Прямо птичка, подумал, и потянулся поправить прядку на ее щеке.

— Четырнадцать. Недавно сравнялось.

— Как Аруте... и кто же тебя вырастил, как не мать?

— Мало ли слуг!

Девочка опустила лицо, принялась чертить пальцем узоры в пыли.

— А мне будет столько через девять лун. Мы с братом погодки. Я в ливень родилась, вот и зовут...

Сидела, поджав ноги, сережка то ли качается, то ли это свет так играет на бронзе. Упорно смотрит вниз, хотя ничего уже не рисует, так палец и замер в конце очередного зигзага.

До недавних пор ни разу не думал о ней, как о девушке. Несмотря на то, что испытывал рядом с ней — не думал. Как о товарище только. И вот будто впервые увидел: словно сок в тонком стебле, все тело уже явственно наполняла, под кожей текла непонятная сила, и скоро она хлынет через край, как в дожди вода из каналов. Уже и грудь обозначилась под льняным светлым платьем, какие носили девочки, и плечи такие округлые, что хочется провести ладонью, и ресницы подрагивают смущенно, словно что-то хотят скрыть. Раньше ведь она иначе смотрела?

Убил бы любого, кто попробовал тронуть Таличе. Так куда привычнее, чем испытывать... это.

Лесной зверек, думала Таличе по ночам. Опасный, очень опасный... но такой хороший, если правильно гладить, по шерсти. Как хорошо с тобой — словно ветер подхватывает и бросает высоко-высоко. Страшно... разбиться можно, но как чудесно лететь!

Так странно, что он пришел к ним однажды, и приходит до сих пор. И сидит рядом, и его не отталкивает... вся их небогатая жизнь.

Таличе никогда не задумывалась, привлекательны ли внешне мальчишки, с которыми играла в детстве. Хорош ли брат... а сейчас придирчиво изучала каждую его черточку, желая понять. И сравнивала...

Ореховые глаза — а у того — синие, порой светлее, порой совсем темные, когда злится. Тогда они дикие совсем; а ведь и правда разрезом как у энихи. А черты у Аруты крупнее и резче. И сам — жилистый, высокий. Серьезный. Наверное, девушки по нему будут сохнуть — уже заглядываются.

А при мысли об этом, веселом, как солнце, как звонкая медь, не знающем запретов, словно пушистый кто на груди сворачивается и мурлычет. Бывает ли он нежным? — думала Таличе, и сама пугалась подобных мыслей.

Но ведь ей уже почти четырнадцать весен, после еще одни дожди, и она будет взрослой... и никого другого не надо.

Часы без него тянулись, а с ним — летели. До дня, когда мальчишки поссорились всерьез.

Изначально по мелочи, как у них водилось — ни один не хотел уступать. Речь о северянах зашла. Они такие же, Арута сказал. Мы — дети одной ветви, пусть их.

— Одной ветви?! — яростным грудным клекотом прилетело с другого конца доски, на которой сидели, — Я не хочу иметь с ними общего!

— Нравится тебе или нет, но в ваших предках общая кровь, — пожал плечами Арута.

— Что ты знаешь о крови!

— То, что она течет в моих жилах. Вы знаете больше — вы ее выпускаете. Но по цвету мою не отличить от твоей. И от северной.

Арута не вскрикнул — вмиг посинели губы, широко открыл рот, словно выброшенная на берег рыба — и беззвучно осел назад. На крик Таличе прибежал отец, подхватил сына и унес в дом. Громко плакала Ланики.

Ночью Кайе не вернулся домой. Просидел на полянке в лесу, бездумно выдергивая перья из тушки убитой им птицы. Дом... и не подумал о родных, все равно не хватятся. У Къятты очередная красотка наверняка, сам не понимал, почему подобные вызывали неприязнь, почти ревность. Не равнять же с ними себя? Но злился, когда видел, как смуглые пальцы пробегают по горлу и груди очередной игрушки. Пока был с Арутой и Таличе, об этом и не вспоминал. А сейчас нахлынула не просто злость — одиночество.