Рукопись из Тибета

Великая держава так делала всегда и по всему миру. Если это требовали ее интересы. За исключением СССР с Китаем. Где можно было получить по морде.

Латинскую же Америку Северный "брат" окучивал всегда, и здесь особо не церемонился.

Скорее всего, меня, с учетом паронормальности, вывезут на какую-нибудь американскую военную базу, типа Гуантанамо, где заставят прорицать в интересах США. Что совсем не трудно. Будут колоть сыворотку правды, о которой здесь уже упоминалось и выкачивать из "источника" ценнейшую информацию.

От ненависти к гнусным империалистам я заскрипел зубами, и тут же получил затрещину от мстительного капрала.

— Ты чего дерешься, гад?! — вызверился оглянувшись.

— Фак ю! — оскалился тот. — Пошевеливайся, засранец!

Вскоре в чаще леса засветлел просвет, он стал реже, и мы вышли к скальному плато, уступами поднимавшемуся к горизонту. Нижний окаймлялся густым кустарником, из которого по камням прыгал ручей, усилив давно мучавшую меня жажду.

— Привал! — остановился у него старший, с нашивками сержанта, после чего снял с плеч рюкзак, его примеру последовали остальные.

Вслед за этим они поочередно наполнили фляги водой, бросив туда по черной таблетке, напились, и по знаку сержанта капрал освободил мне руки.

— Давай, — кивнул на ручей. Я сделал несколько шагов вперед и припал к потоку.

Затем, усевшись в тени агавы на траву, рейнджеры*, а это были именно они, о чем свидетельствовали нарукавные шевроны, подкрепились сухпаем и закурили.

Мне же швырнули мятую пачку галет, от которой я хмуро отвернулся.

— Ну и черт с тобой, — выдул из носа дым сержант. — Билл, свяжи его снова.

Молчаливый амбал, захлестнул мне петлю на руках, а потом все трое извлекли из рюкзаков спальники*.

— Джек, дежуришь до полуночи, — приказал сержант, устраиваясь в своем.— А потом ты Билл. Я заступлю в четыре.

Вскоре двое храпели, Джек бдил, а я, лежа на боку, цокал зубами от холода. Чувствовалась близость предгорья.

Когда наступил рассвет и над сельвой в легкой дымке заискрились первые лучи солнца, капрал с амбалом, воспрянув ото сна, вылезли из мешков, сняли куртки и направились к ручью. Где стали умываться.

Сержант, привалившись к рюкзаку, сонно наблюдал за ними, лениво ворочая челюстями жвачку.

В следующий миг он хлопнул себя рукой по щеке и чертыхнулся, один из наклонившихся к воде, дернул шеей, как от укуса комара, а второй, что-то стряхнув с плеча, стал почесываться.

Затем их лица побагровели, сержант попытался встать, но упал, капрал рухнул в ручей, а амбал, заплетаясь ногами, сделал пару шагов назад и повалился на спину.

Примерно с минуту их тела бились на земле, из ртов шла пена, а потом все трое затихли.

— Однако! — выпучил я глаза, ничего не понимая.

Между тем ветви ближайших кустов раздвинулись, из них появились Ораха с Кокои в боевой раскраске и еще два индейца, с духовыми трубками.

Потом через ручей прыгнул Кайман, с карабином в руках, и мне все стало ясно.

Они устроили на рейнджеров засаду.

Чуть позже выяснилось следующее. Раненая собака (одна из пуль разорвала ей шкуру на загривке), прибежала к вечеру в деревню, где озаботились моим исчезновением.

По следам тут же отправился отряд во главе с вождем, вскоре обнаруживший место похищения Увааты. Ну а дальше было делом техники. Выследив, пираха отстреляли рейнджеров словно куропаток. Не все коту масленица.

Обыскав тела, мы нашли у сержанта карту местности, на которой значился маршрут движения, проложенный до высокогорного озера, находящегося в нескольких километрах к северу.

По всей видимости, туда должен был прилететь гидросамолет, для доставки "товара" по месту назначения.

— Так,— сказал я Кайману, сложив карту, после чего сунул ее в рюкзак мертвого владельца. — Здесь надо оставить все как есть. Никаких трофеев. Группа ушла в джунгли, а потом исчезла. Ведь так бывает?

— Бывает, — согласился вождь, приказав охотникам ничего не трогать. Те восприняли команду с пониманием.

— И еще, — обвел я индейцев глазами. — Что здесь случилось, никому ни слова. Вы нашли меня заблудившимся в лесу, а собаку ранил хищник. Понятно?

— Да! — хлопнули те ладонями по груди. — Все так и было!

К вечеру мы вернулись в деревню, где охотники сделали все, как я велел. И этот случай быстро забылся.

Но только не мной. Я понял, что отсюда следует убираться. И чем быстрее, тем лучше. Не добившись желаемого, американцы пошлют новую группу, а она может добиться успеха. Любыми средствами. В том числе уничтожив деревню.

Тот случай не прошел для меня даром. В джунглях я подхватил малярию и провалялся в горячке и бреду почти неделю.

Когда же оклемался, чему способствовало наличие у нас хинина, о своих опасениях сообщил Кайману. Вождь сначала было заартачился, обещая встретить "гостей" как должно, но я категорически настоял на своем. Так было лучше для пираху. Нет человека — нет проблемы.

— И куда же ты думаешь податься? — сдавшись на мои уговоры, вздохнул вождь. — В Европу?

— Туда, куда направлялся до нашей встречи, в Бутан, — ответил я. — А оттуда в Китай. Там американцы вряд ли меня достанут.

— В принципе да, — согласился Кайман. — По воздуху или океаном?

— Если наши друзья занялись мною всерьез, в чем я не сомневаюсь, они возможно уже раскопали, кто такой Уваата и откуда взялся. А поэтому в международных аэропортах мне лучше не появляться. Остается второе.

В этом я постараюсь тебе помочь, — чуть подумав, сказал вождь. — Вместе с синьором Мигелем.

Как я уже упоминал, с кабальеро* у нас были дружеские отношения, и к нему, с учетом обширных связей на побережье, можно было обратиться.

На следующее утро, погрузившись в катер и прихватив в подарок молодого попугая ару, о котором давно просил Мигель, мы отправились в факторию.

Хозяин оказался на месте, радушно нас принял и весьма обрадовался новому попугаю (прежний усоп, достигнув преклонных лет), который тут же был помещен в клетку, для обучения испанскому.

Мы же прошли через анфиладу* комнат на террасу, куда слуга доставил ямайский ром, сигары и прохладительные напитки.

Когда, приняв по бокалу и оценив достоинство рома, мы закурили по "короне", вождь, не откладывая дела в долгий ящик, рассказал о цели визита. При этом, не утаив того, что случилось. С португальцем они были давно знакомы и вполне доверяли друг другу.

— Карамба, — нахмурил брови старый контрабандист, внимательно все выслушав. — Эти свиньи от вас не отстанут, — взглянул на меня. — Я их хорошо знаю.

— Почему я и решил покинуть Венесуэлу, — пожевал я сигару, а Кайман добавил — Мигель, нам нужна ваша помощь.

— И вы ее получите, — без колебаний ответил кабальеро.— Американцы мои заклятые враги. Что я должен сделать?

— Я хочу покинуть страну и отправиться в Бутан, — сказал я. — Там они меня вряд ли разыщут.

— Далековато,— прищурился сеньор Мигель. — И на чем думаете добираться?

— Аэропорты для меня закрыты. Так что остается морской путь. На каком — либо судне.

— Таким образом, нужен океанский пароход, который бы вас туда доставил, — окутался дымом сеньор. — Я правильно понял?

— Вполне, — кивнул я. — Деньги на оплату проезда у меня есть. В крайнем случае, могу быть палубным матросом.

— Даже так? — чуть улыбнулся старик. — Имеете навыки?

— Этьен когда-то как и я служил на флоте, — скрипнул креслом Кайман. — Так что не проблема.

Затем мы оговорили весь план, который сводился к следующему.

Сеньор Мигель навестит на своей яхте Пуэрто-ла-Крус, откуда во все концы света отправлялись грузовые и пассажирские суда, а среди капитанов у него имелись приятели, мы же пока убываем к себе, где ждем от него посыльного.

Затем было отдано должное гавайскому напитку, который весьма бодрил, после него подали обед, а на закате мы вернулись в деревню.

Ночью, лежа с Лисаной в гамаке, я рассказал ей, что скоро Уваата придется покинуть племя, но это тайна, а когда придет время, он вернется, чтобы опять быть с нею вместе.

— Хорошо, — прошептала жена. — Я буду ждать, Но только возвращайся.

Чем мне нравились индианки — они не задавали лишних вопросов в отличие от своих бледнолицых сестер, воспринимали все адекватно и не закатывали истерик.

Спустя неделю, перед рассветом, когда все еще спали, в дверь моей хижины постучали.

На пороге, в легком тумане стоял Кайман, а рядом с ним пожилой креол в серапе* и соломенной, покрытой росой, шляпе.

— Посланец от Мигеля, — кивнул на него вождь. — Приплыл на моторной лодке.

— Си, сеньор, — блеснул тот зубами. — Нам нужно отправляться.

Тепло попрощавшись с Лисаной, широко открывшей глаза, я положил в ее ладошку один из своих алмазов, после чего сжал ее, прошептав, — это тебе, на память, вскинул на плечо заранее приготовленный рюкзак с пожитками, и мы вышли в туман, расцвеченный утренней росою.

Деревня спала, к нам подбежали две бодрствующие собаки, и, обнюхав креола, умчались, прыгая и играя.

На берегу я опустил рюкзак в небольшую лодку, поле чего мы с Кайманов крепко обнялись.

— Жаль, нельзя попрощаться со всеми пираха, — вздохнул я, оглянувшись на ставшее мне родным селение.

— Я скажу им, что тебя срочно вызвали на небо, — улыбнулся Кайман.

— Ладно, бывай, шмыгнув носом, — хлопнул я по плечу друга и шагнув в посудину.

— Бывай, — повлажнел он глазами. — Мне кажется, мы еще встретимся.

Затем Хосе,— так звали креола, оттолкнулся от берега шестом, а когда лодка сплавилась на пару сотен метров вниз, запустил мотор.

— Чух-чух-чух, — нарушил он тишину утра.

— Ну, как добрались? — встретил меня на усадьбе, сеньор Мигель. В белом полотняном костюме и такой же как у Хосе шляпе, он прогуливался в саду с величаво шагающим, здоровенным сенбернаром.

— Спасибо, хорошо, — поставил я у ног рюкзак.— Серьезная у вас собака.

— Это Патрик, — потрепал по холке разглядывавшего меня пса хозяин. — Малыш, познакомься с нашим гостем.

"Малыш", весом под центнер, пустил слюни и шлепнул мне в ладонь тяжелую лапу.

— Очень приятно,— рассмеялся я. — Будем друзьями.

— Ф-фух, — ответил Патрик, завертев в подтверждение хвостом. Знакомство состоялось.

— Ну а теперь, давайте позавтракаем, — сделал радушный жест в сторону дома сеньор Мигель. — А то я вас очень рано поднял. Но так надо. Чем меньше глаз — тем лучше. Знаю по своему опыту.

— Лишние глаза нам ни к чему, — согласился я. И мы направились к дому.

Там, в обеденном зале, уже был накрыт стол на двоих, молчаливый слуга в белой куртке разлил по чашкам дымящийся кофе и подвинул каждому по тарелке горячих гренок с ветчиной, а к ним уже очищенные яйца.

За завтраком хозяин сообщил, что вопрос о моей отправке решен.

Через неделю из Пуэрто-ла-Крус в нужном направлении отправляется танкер с колумбийской нефтью, и его капитан — приятель сеньора Мигеля, согласен взять меня на борт в качестве боцманского помощника.

— Правда, у него порт прибытия Калькутта, — прихлебывая кофе, сказал старик. — Но до Бутана оттуда всего несколько часов пути на автомобиле.

— Не знаю как вас и благодарить, сеньор Диего, — не скрыл я своей радости.— Может..? (потянулся к карману где у меня лежал бумажник)

— Оставьте,— подняв руки, запротестовал хозяин. — Мне это ничего не стоило. И я всегда рад помочь человеку в беде. Это по — христиански. А поселитесь пока у меня, в целях безопасности.

Так я стал гостем доброго португальца.

Мне отвели комнату на втором этаже, светлую и с окнами на лагуну, по утрам хозяин отправлялся на автомобиле иле яхте по делам, а я после завтрака гулял в саду с Патриком, смотрел телевизор и читал книги из обширной домашней библиотеки.

При этом обратил внимание на портрет средних лет бородача, с пронзительным взглядом и черном, со звездою, берете. Кого-то он мне смутно напоминал. Но вот кого — я не помнил.

В один из вечеров, когда мы сидели после ужина с сеньором Мигелем на его пристани в шезлонгах, наблюдая как золотой шар солнце опускается за горизонт, я спросил у кабальеро, чей портрет висит в библиотеке.

— Это Эрнесто Че Гевара, — глядя в пространство сказал он. — Мой близкий друг и команданте* Кубинской революции.

— Сподвижник Фиделя Кастро?

— Да, он был с ним на шхуне "Гранма", когда в 1956-м они высадились на Кубе и подняли восстание. А спустя одиннадцать лет команданте погиб в Боливии, где мы сражались за ее независимость. Вы что — нибудь знаете об этом человеке?

— Очень мало, но хотел бы знать.

— Ну, тогда слушайте.

Эрнесто Гевара Линч де ла Серна, так его полное имя, появился на свет 14 июня 1928 года в аргентинском городе Росарио. Родители его были людьми среднего достатка: отец, Эрнесто Гевара Линч, ирландского происхождения, работал инженером по гражданской специальности, а мать, Селия де ла Серна, имела испанские корни. Эрнесто был самым старшим из пяти детей, воспитанных в этой семье, которую отличала склонность к либеральным мнениям и убеждениям.

Двух лет от роду мальчик серьезно заболел: он перенес тяжелейшую форму бронхиальной астмы, вследствие которой приступы удушья сопровождали его всю оставшуюся жизнь.

Для восстановления здоровья сына его семья была вынуждена переселиться в провинцию Кордова в местность с более сухим климатом, Альта Грасиа, где самочувствие его существенно не улучшилось. В связи с этим Эрнесто никогда не обладал громким голосом, столь необходимым оратору, и слушавшие его речи люди постоянно ощущали хрипящие звуки, исходящие из легких при каждом произносимом им слове, чувствуя, как нелегко это ему дается.

Начальное образование Гевара получил дома, преимущественно от матери. С ранних лет у него проявлялись наклонности к чтению литературы. С большим увлечением Эрнесто читал работы Маркса, Энгельса и Фрейда, в изобилии имевшихся в библиотеке отца; возможно, что некоторые из них он изучил еще до своего поступления в Кордовский государственный колледж. Во время обучения в колледже его способности проявлялись только в литературе и спортивных дисциплинах.

В этот период юности глубочайшее впечатление на Эрнесто произвели испанские эмигранты, бежавшие в Аргентину от франкистских репрессий в ходе гражданской войны в Испании, а также непрерывная череда грязных политических кризисов в родной стране, апофеозом которой стало установление "левофашистской" диктатуры Хуана Перона, к которому семья Гевары относилась крайне враждебно.

Подобного рода события и влияния, на всю оставшуюся жизнь утвердили в юноше презрение к пантомиме парламентской демократии, ненависть к военным политикам-диктаторам и армии как средству достижения их грязных целей, к капиталистической олигархии, но более всего — к американскому империализму, готовому пойти на любое преступление ради выгоды в долларовом эквиваленте.