Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Ни к какому экстрасенсу не отпустим, — предупредил Воропаев. — Сами вылечим.

— Кы-как? Мне н-ничего не пы-помогает...

— Не прибедняйся. Вылечим. И, знаешь, ты выбрал очень удобную позицию — "я жертва" называется. Особых проблем со здоровьем у тебя нет... ну, кроме заикания. Что мешало заняться спортом? Поискать друзей за пределами школы? Вы счастливые люди, в наше время интернета не было. Утрирую, конечно, но...

— Пы-п-посмотрел бы я на вас, — перебил Алик, — если бы вас одного целая т-толпа пы-п-пинала. Н-никакой сы-ыпорт бы не спас.

— А ты пробовал? Анна Сергеевна в одиночку пятерых раскидала. Девушка! Хрупкое, нежное, ранимое существо. Ради тебя. Не стыдно?

— С-сы... с-сты...

— Ты мне лучше скажи, орел: что будешь делать, если перестанешь заикаться?

— Я на ней ж-жынюсь!

Анька тихонько икнула. Я удержала ее за локоть, мешая пойти и натворить глупостей.

— Неплохо. А если не перестанешь, сложишь лапки и скажешь: "Не судьба"? — серьезно спросил Артемий.

— Ну да. З-зачем я ей такой н-нужен буду?

Воропаев молчал где-то с полминуты. Анька сжимала кулаки, но стояла на месте, а я, как дура, держала пакет с мороженым, изредка охлаждая его, чтобы не таяло.

— Алексей Андреевич, а ну давай-ка, вылезай из домика. Мы с тобой вроде договорились беседовать как взрослые люди. Так вот, мил-человек, лапки складывать нельзя. Что бы ни случилось, надо грести, бороться, искать варианты. Да, не спорю, бывают ситуации, когда уже ничего нельзя изменить, но это не про вас. Лучше подумай, почему она должна выбрать тебя, а не какого-нибудь качка из своей секции.

— Пы-потому что я л-люблю ее! И хы-хочу, чтобы она была щ-щаслива!

Сестра переживала культурный шок. "Не вздумай сейчас лезть туда", — шепнула я одними губами. И стали бы меня слушать, не спроси муж:

— Только поэтому?

— А ры-разве этого мало?!

— Представь себе. На свете может быть куча людей лучше, добрее, умнее тебя, которые тоже любят Анну Сергеевну Соболеву и хотят, чтобы она была счастлива. Почему именно ты, Алексей?

Парень думал долго. Воропаев не торопил. Все мы понимали, что даже если у них с Анюткой ничего не получится (но что-то подсказывало, что с Анькиной стороны всё получится точно: благотворительностью она не занимается), до одной нехитрой истины Алик по прозвищу Крокодил должен дойти сам.

— Пы-потому что я сы-сделаю ее щ-щисливой. Пы-первым. Н-не знаю как, но сы-сделаю. Я знаю, я м-могу, п-потому что я н-ничем не хуже ее кы-ачков.

— Молодец, — резюмировал Воропаев. — Разреши пожать тебе руку.

— Я ему сейчас кое-что другое пожму! Например, шею!!! — взревела дама крокодильева сердца, врываясь в ординаторскую. — Крокодил, ты не Крокодил... ты... ты-ы-ы!.. А ты вообще молчи, — рявкнула она на открывшего рот свояка. — Р-р-родственник! Со своей женой сначала разберись! Умные такие, решили они! А меня кто-нибудь спросил?!

— Меня тоже не спрашивали, — утешила я.

— Товарищи школьники, давайте вы где-нибудь в другом месте отношения выясните, — предложил Артемий. — А нам работать пора. Алексей Андреевич, приходите завтра часиков в девять. Обсудим детали.

— Сы-с-спасибо вам. Ды-ды-до...

Закончить фразу ему не дали. Шипя, как масло на раскаленной сковородке, Анька сцапала за руку своего персонального Аллигатора и поволокла прочь. Я едва успела отдать ему мороженое. В ординаторскую стали прибывать люди.

— Твое мороженое... Ну и зачем было звать ее сюда?

— Аньку, что ли? Тогда б он до ишачьей пасхи за ней ходил и не факт, что признался бы, — пояснил муж, шурша кульком. — А тут вроде как хочешь, не хочешь — слово держать надо. Он неплохой парень, только затюканный. Рос с бабушкой, друзей, считай, нет. Типичный аутсайдер. Странно, что не озлобился: лупцевали его все, кому не лень.

— Жестко ты с ним... Дай откусить!

Воропаев проследил, чтобы "откусить" было именно "откусить", а не "отгрызть по самый локоть", и поморщился:

— Да разве же это жестко, Вер? Это почти ласково. Вздумай я его жалеть, было бы куда хуже. Таких людей жалеть нельзя. Честно говоря, лучше вообще никого не жалеть. Тупиковое чувство.

— Здрасьте-приехали! — поразилась я. — Доктор, а вы точно клятву Гиппократа давали?

— Угу, "доктор, а вы точно доктор?" Ты путаешь жалость и сострадание. Сострадание — разделить с кем-то его боль и помочь, чем можешь. Жалость — сказать: "Ах, какой ты бедный! Как ты страдаешь!" и успокоиться. Скажешь кому-нибудь, что он бедный — он размякнет, сядет на пенек и будет плакать, беднея еще больше. Жалость продуцирует саможаление, а саможаление убивает в нас личность. Се ля ви.

— Ах, какой ты у меня умный! Как ты страдаешь! — не могла не посетовать я, целуя его в подбородок. — Теперь живо садись на пенек и умней еще больше.

О времени и месте напомнил Толян.

— А, вот вы где, — буднично заметил он. — Вас там Полянская к себе требует.

— Нас?

— Нет, вас, — кивнул Малышев Артемию. — Говорит, срочно.

— Ужо бежу, — буркнул Воропаев, вручая мне оставшуюся порцию. — Доешь за меня и иди, работай. Или товарищу отдай.

— Слушаюсь. Толик, будешь?

— А то! — Толяну не нужно было предлагать дважды.

Работала я почти два часа и с удивлением поняла, что работа кончилась. Такого со мной не случалось уже год. Решив не тратить времени зря и успокоить паранойю, засела в комнате с инвентарем и набрала Печорину.

Вампир был рад меня услышать, я тоже соскучилась, поэтому к делу перешли не сразу.

— И чего тебе на месте не сидится, "Зайка" ты моя бензопила? — проворчал Бенедиктович. — Вы с Воропаевым и так на первом месте в списке послушных деток. Кому могло понадобиться его ломать, а?

— Именно об этом я хотела поговорить. Ты же сам не веришь в совпадения...

— Допустим, — терпеливо сказал он. — У тебя есть подозреваемые?

— Я читала про ментальную магию. На сознание легче всего воздействовать через сны — те самые кошмары, они расшатывают естественную защиту психики. Но у Тёмы кроме естественной защиты есть еще и магическая, а чтобы взломать ее, абы какие кошмары не годятся. Нужно знать, от чего плясать: специфические страхи, неприятные воспоминания конкретно взятого человека...

— Извини, перебью. Я понял, к чему ты клонишь, Вер. Ты хочешь понять, кто мог знать Тёмыча так близко плюс немного кумекать в ментальной магии, — протянул стоматолог. — Ты права, в этом что-то есть. Надо подумать... Блинты-клинты, так сразу и не вспомнишь!

— Вспомни хоть что-нибудь, — настаивала я. — Я очень за него переживаю, но он и слушать ничего не хочет.

— Что ж, давай поваляем дурака, пока время есть. Сразу скажу: завистников у него тьма, но это в основном люди-человеки. Настолько близких людей... немного, Воропаев не пускает в душу кого попало. Марину, Маргаритку не рассматриваем?

— Сомневаюсь, что их могли использовать. Тут замкнутый круг.

— Ну да, точно, — зевнул Печорин. — Жорик сгинул — за это я тебе ручаюсь. Лика Ландышева, его первая alters? Они дружили с детства, Лика может что-нибудь знать...

— Прости, первая кто?

— Ну, alters ego, идеальная половинка. Она была первая, ты вторая. Хотя не знаю, может, и между вами кто-нибудь был... Стоп, ты разве не в курсе?

Я помотала головой. Потом опомнилась и сказала: "Нет".

— Он тебе не говорил? — хмыкнул Печорин.

— Нет. И в лекциях я такого не припомню...

— Да какие лекции, рыбка? Для них alters ego — всё равно мама — это "мама", извиняюсь за корявость. Любой маг с пеленок знает, что такое alters и с чем его жуют. Кроме Воропаева, конечно, — добавил он. — Тёмыч у нас во многих отношениях уникум.

— Почему "конечно"?

— Вер, не тормози — надень кроссовки! Маги от кого рождаются? От таких же магов и ведьм, то бишь, один родитель обязательно в теме. Не знаю, что уж там у Тёмыча в генах замкнуло, но до Петровой он тыкал наугад. Некому было объяснить. Скажи спасибо, что на него наши не наткнулись. Бесхозных волшебят обычно травят без суда и следствия. Очень редко, когда подыскивают другую семью.

— Почему?

— Зов крови, почемучка. Их дети с рождения привязаны к родителям гораздо крепче, чем человеческие. Первые три года ребятенок никого, кроме близких родственников, к себе на пять метров не подпускает, а стать родным кому-то изначально неродному... У них вообще с этим сложно. Тоже новость?

— Век живи век учись, — пробормотала я себе под нос, ставя мысленную "галочку". Даже две "галочки". — Ты мне лучше про alters ego расскажи.

Но стоматолог меня внаглую обломал:

— Нет, дорогая, в чужой ресторан со своим фастфудом не ходят. За разъяснениями милости прошу к мужу под крылышко, иначе мне за это Воропаев спасибо не скажет... Ну, так что, учитываем Лику? Взломать ее память — много ума не надо.

— Не будем сбрасывать со счетов, — нехотя согласилась я. Сосредоточиться было куда труднее. Что ж там за "второе я" такое? И какая связь между мной и боевой подругой детства мадам Мейер? Вот уж точно, больше знаешь — крепче пьешь.

— Елену мы отметаем сразу. Она, скорее, взломает королеву Англии, чем потревожит душевный покой Тёмыча. Галка? Вполне. Учитывая, что мы до сих пор не знаем, где она и что с ней, — рассуждал Печорин. — Честно, Вер, не знаю. Из последних — только Ева Омельченко, но она, как я слышал, недавно скончалась... Та-ак, чувствую, щас будет песенка: "Ева? Кто такая Ева?"

— Угадал. И кто такая Ева?

— Немного нимфа, немного журналистка. У них были общие интересы... До тебя, успокойся, — фыркнул вампир, проявляя жутковатую способность читать мысли. — Он всё-таки не святой. Надеюсь, тебе хватит ума не выяснять отношения. Интересы были общими два года и, кто знает, что Ева могла увидеть или услышать. У меня всё.

— Негусто, — призналась я.

— Ага, но это смотря с чем сравнивать. На твоем месте я бы не забивал себе голову и наслаждался жизнью... И, пока не забыл, не вздумай проболтаться о том, что я тебе тут наплел. Покусаю! — пригрозил он.

— Ладно, спасибо за информацию, — я встала с перевернутого ведра и потянулась. — Ой, чуть не забыла! Ерунда, наверное, но... прозвище "Хомяк" тебе о чем-нибудь говорит?

— Хомяк? — переспросил Печорин. — Да вроде ни о чем. Хомяк... хомяк... хо-хо-хо... Нет, Вер, прости, хомяка я что-то не припомню.

— Хорошо, спасибо...

— Погоди, не отключайся! Вертится что-то в башке... Хомяк, хомяк... Хом... Холм... — бубнил стоматолог. — Ты не дари мне алых роз, в моем саду цветет склероз. Точно! Молодец, что напомнила. Был в нашей бурной молодости один... гхм... козленок по имени Яшка Холмский.

Я приземлилась обратно на ведро и приготовилась слушать.

* * *

Итак, что мы имеем?

Первое: я ловлю руками туман, хотя это не новость.

Второе: наклюнулся еще один аспект наших отношений, о котором я ни сном ни духом.

Третье: Воропаев изменял жене еще до меня. Неудивительно, но обидно. Вот правильно говорят, что бабы — дуры.

Четвертое: Галина — главная подозреваемая уже потому, что навсегда застолбила место в очереди "сделай гадость".

Пятое: там, где есть деньги и выдающиеся личные данные, всегда найдется место зависти. Яшка Холмский не просто воришка, в свое время сбивавший с толку моего мужа — он слабенький, на уровне, как выразился Печорин, табуретки Темный маг. Артемий считал Яшку своим другом, а Яшка подставил его самым козлячьим образом. Не вмешайся в это дело Петрова, неизвестно, чем бы всё закончилось. Яшка трижды сидел: за грабеж, за наркотики и за убийство. Вампир поклялся бы, что до сих пор сидит, не встреть он Холмского по дороге к дому Бориса. Яшка был на себя не похож (пластика?) Сменил лицо и, наверное, имя с биографией, но состав крови-то не изменишь. Холмский бывшего одноклассника не узнал или сделал вид, что не узнал. Воропаев в курсе, однако не слишком распространяется. Как я поняла, Яшка был для него кем-то вроде Печорина, пока на сцене не появился сам Печорин.

И, да, Яшка был среди тех, кто напал на Артемия в темном переулке.

* * *

Я собиралась подгадать момент, чтобы начать расспрашивать мужа. Накормить, приласкать, спать уложить и дальше по тексту, но в самом разгаре стадии "накормить" Воропаев осведомился:

— И что мы задумали?

— Ничего, — сделала я честные глаза.

— А если найду? — глаза не менее честные.

Проткнула вилкой котлету, пришпилив ее к тарелке. И где я опять просчиталась?

— На "ничеве". Надо было спросить: "Что-о?" — пояснил муж, отпихивая наглую собачью морду, которая так и норовила обслюнявить его брюки. Во время завтраков, обедов и ужинов Арчи не просто вздыхал — он стонал, хрипел и страдал, а из его немаленькой пасти свисали толстые нитки слюны.

— Ты мог бы хоть раз притвориться? Подыграть, в конце концов? Не для себя стараюсь, между прочим, — остаток фразы я пробормотала в чашку с чаем.

— Хорошо, — подозрительно легко согласился Воропаев. — Передай мне перец, пожалуйста.

Я передала. Муж, как ни в чем не бывало, расправился с ужином и теперь пил кофе, болтая о ерунде. Просила притвориться — нате, не обляпайтесь. Не знала бы, что притворяется, помчалась бы готовить следующую стадию, гордая своим умением "держать лицо". Можно было, конечно, без прелюдий, помятуя, что актриса из меня никудышная, но не могу я так, с нахрапу! Мне нужен план.

Вот что нам делать? Впору сесть на пол, взяться за ручки и по очереди рассказать всё-всё-всё, от первого шага до последнего вздоха. Может, тогда перестанем подозревать друг друга неизвестно в чем?

Артемий не любит сюрпризов. От других, я имею в виду. Он привык во всем разбираться, докапываться до сути. Пока не докопает, не успокоится. Не доверяет? В том-то и дело, что доверяет. Елене, Печорину, мне и Марго — именно в такой последовательности. Почетное третье место. Я понимаю, почему так, но от этого понимания не легче.

Пока Воропаев выгуливал обормота, успела принять душ и набросать в мозгу примерный план разговора. Я хочу знать про alters ego. И про Лику. Всё. Заикнуться о Яшке значит обречь себя на очередную тираду "нервные клетки не восстанавливаются", а любимого — на еще одну бессонную ночь.

Арчи, пожелав мне "спокойной ночи", зацокал в коридор и плюхнулся на линолеум. Еще слегка влажный после душа Воропаев растянулся на постели, закинув руки за голову. Он выглядел спокойным и расслабленным, но сомневаться в его настроении не приходилось.

Я отложила расческу, погасила верхний свет и легла рядом. Пора заканчивать с троянскими конями.

— Чтобы ты знал, я хотела просто поговорить. В спокойной обстановке.

— И поэтому ты сидела как на иголках?

Смутилась. Неужели я настолько прозрачная?

— Я обещал не лезть в твои мысли, — напомнил Артемий, не открывая глаз. В неверном свете торшера его тело казалось чересчур рельефным, как у античной статуи. — Я не знаю, о чем ты думаешь, но ты определенно... готовилась.

— Я готовилась к разговору в спокойной обстановке, собиралась с мыслями. Немного нервничала, потому что этот разговор важен для меня, и не знала, как начать. Что в этом крамольного?