Морана-2

Лондон пока держался, несмотря на постепенно замыкаемое французскими и венгерскими частями кольцо окружения; стойкость английским солдатам и ополчению придавало присутствие в штабе обороны столицы Его королевского Величества Георга VI Виндзора. Хотя, умеющие слышать недосказанное и свободно читать между строк без проблем понимали, что английский королек был бы и рад сбежать в Канаду к дочкам — вот только Великобританию так плотно обложили со всех сторон, что даже вариант с эвакуацией по воздуху выглядел очень сомнительно. Кригсмарине и Люфтваффе по личному и весьма жесткому приказу фюрера Гитлера топили и сбивали всё и всех, кто только пытался уплыть либо улететь с проклятого Острова — а на суше французско-мадьярский десант все больше наращивал свою численность и напор. Мало того: в открытом радиообращении и путем массовых сбросов над городами агитационных листовок, рейхсминистр образования и пропаганды Третьего рейха Геббельс объявил всех жителей Ирландии жертвами вековых притеснений и насилия, и предложил им... Нет, не переход на сторону вермахта. Всего лишь сложить оружие и отправится по домам, под личные гарантии самого Гитлера о том, что к выбравшим нейтралитет ирландцам не будет никаких репрессий — более того, их ждали выборы собственного правительства с парламентом и учреждение свободной и независимой Ирландии! В составе Третьего рейха, разумеется. То же самое было предложено и шотландцам... И теперь всем было интересно, чем обернутся такие предложения — ибо Великобритания явно держалась из последних сил. Своих, и активно помогающих им заокеанских кузенов: но дело так явственно шло к объявлению официальной войны между нацистской Германией и США, что американские транспортники-сухогрузы и танкеры-наливняки перестали приплывать к взятому в блокаду Острову.

— С "Известиями" все: переходим к газете "Красноармейская правда"! Вот, статья с передовицы: "Пополнение в славной семье!" Так... Всем бойцам и командирам, всем труженикам фронта и тыла будет радостно узнать, что у нашей славной боевой машины реактивной артиллерии "Катюши" появился достойный ее сын! Мальчика назвали "Град", и уродился он крепеньким и здоровым, с кулачками калибра сто двадцать два миллиметра! Первый раз "Град" подал свой грозный голос неделю назад на Украинском фронте, всеми тремя дивизионами двенадцатого отдельного минометного полка, и если его матушку БМ-13 фашисты называют "сталинским органом", то достойного потомка БМ-21 впору называть "сталинским оркестром" — ибо сорок направляющих ракетной системы залпового огня "Града" позволяют ему играть такие убийственные мелодии, что слушатели в немецких окопах подыхают от смертного ужаса, лишь заслышав рокочущий рев нового советского оружия...

Затаив дыхание, ранбольные внимательно слушали медсестру Нюрочку, старательно представляя, каково это: залпом всего одной установки РСЗО всплошную накрывать площадь четыреста на четыреста метров. Да еще и на дальности в двадцать километров! В особом минометном полку три дивизиона, в каждом по три батареи, и каждая батарея, это четыре боевых машины... Такая ударная мощь не сразу укладывалась в голове, зато здорово поднимала настроение красноармейцев и распирала их грудь гордостью и чувством сопричастности: ведь и они тоже были частичками этой силы. Опять же: среди создателей "Града" одним из ведущих конструкторов числился старший лейтенант-артиллерист Яков Иосифович Джугашвили — сын самого Сталина, который не только сковал новый меч для Родины, но и лично его испытал на головах нацистской нечисти. Старший Яков честно воевал на земле, младший Василий — в небе, и любому читателю "Красноармейской правды" было понятно: они достойные дети великого Вождя... А это многое значило для бойцов и командиров Красной Армии.

— Следующая статья: "Боевой позывной — Морана!" Так... Сегодня я расскажу вам о необычной девушке, с которой меня свела судьба и редакционное задание...

Очередь к процедурному кабинету только казалась бесконечной: две молоденьких медсестры-"всадницы" уверенно справлялись с потоком пациентов, лишь иногда прерываясь на несколько минут — чтобы достать из стеклянных шкафов новые упаковки ампул, либо вскрыть очередную стерилизационную коробку с лежащими внутри шприцами и иголками.

— ...за особую храбрость, самоотверженность и мужество, Президиум Верховного Совета СССР принял решение наградить лейтенанта Морозову одной из высших государственных наград — орденом Красного знамени!

Отлаженный конвейер в процедурном кабинете вдруг сбавил обороты, когда обе медсестры разом замедлились и начали вслушиваться в громкий голос коллеги-общественницы.

— Не остались в стороне и враги, признав ее немалые заслуги: в последний момент перед версткой номера редакции стало известно, что глава оккупационных войск в советской Белоруссии гауляйтер Кубе приказал увеличить вдвое награду за живую или мертвую лейтенанта РККА Александру Морозову — в пустой надежде на то, что найдется жадный или глупый предатель...

Бзы-ын!!!

Косо воткнув иголку в ягодицу охнувшего от такой нежности ранбольного и торопливо выдавив поршнем прозрачное лекарство, Мария-Соледад бросила использованный шприц в кювету и ринулась вслед за уронившей свой шприц Аней к "читальному пункту" и сидящей в окружении почитателей-слушателей Нюрочке. Что невольно запнулась и замолчала при виде сразу двух девушек, направляющихся к ней с очень решительным видом.

— Ты чего, Маш? Анют, у вас случилось чего, что ли?

— Дай сюда!!!

Выхватив из рук тезки "Красноармейскую правду", медсестра Тимченко забегала глазами по статьям и заметкам, чувствуя затылком дыхание подпершей ее сзади Соледад — но тут же замерла, увидев черно-белое изображение. Одетая в маскировочный костюм Сашенька светло улыбалась всем читателям с правой половины газетного разворота, небрежно опираясь на узнаваемую самозарядную винтовку Симонова с оптическим прицелом... При взгляде на далекую и такую любимую старшую подругу, у Анечки вдруг задрожали губы: шмыгнув носом раз-другой-третий, она не выдержала и разрыдалась в голос, чувствуя, как вместе со слезами ее покидает долгое подспудное напряжение и страх. Живая, Сашка живая! Вокруг Тимченко суетилась ничего не понимающая Нюрочка и переминались подскочившие на ноги ранбольные, рядом стояла спрятавшая в ладонях лицо Мария-Соледад, и все это было так неважно...

— Так, что тут у вас за митинг? Не понял?!..

Подошедший на звуки всхлипываний и гул голосов растерянных пациентов, заведующий отделением быстро вник в происходящее: ознакомившись с газетной статьей и выслушав сбивчивые объяснения медсестры Родригез, пожилой мужчина понимающе вздохнул и воспользовался своей властью госпитального начальника — отпустив чуть раньше положенного с суточного дежурства обеих молоденьких процедурных медсестер. Все равно они в таком растрепанном-нервном состоянии были аховыми работницами: да и накопившихся с лета переработок у них хватало сразу на несколько полноценных отгулов. Поблагодарив и быстро переодевшись, Маша и Аня побежали к ближайшему газетному киоску:

— Здравствуйте!

— У вас остались вчерашний вечерний...

— Выпуск "Красноармейской правды"?

— Если есть, то нам три...

— Пять!

— Десять экземпляров — поищите пожалуйста!? Очень-очень надо!

Сидевший внутри деревянной будки благообразный старичок моргнул на такую сдвоенную-слитную речь чем-то изрядно возбужденных девиц, поправил очки с толстыми линзами и без лишних вопросов начал копаться под прилавком.

— Нет, девочки, десяти нет: осталось всего семь...

— Давайте!!!

До детдома, в сентябре зачем-то переименованного в школу-интернат, две его воспитанницы дошли пешком: разом и свежим воздухом подышали, и окончательно успокоились. Но перед этим, присев на лавочку возле газетного киоска, внимательно прочитали-разобрали ту самую статью о своей подруге, и пристрастно рассмотрели ее газетную фотографию. Уже идя по чисто выметенной дорожке к Спальному корпусу для девочек-сирот, Аня задумчиво протянула:

— Морана, это получается — первую часть взяли от ее фамилии, а вторую из ее имени?

Бережно и крепко прижимающая к груди перевязанную шпагатом стопку газет, даже на легком ветру пахнущих свежей типографской краской, черноволосая испанка согласилась и тут же удивилась:

— Странно как-то: Саше бы куда больше позывной "Мороз" подошел: она же беленькая, и цвет глаз...

Подруга, поправив темно-синий беретик на голове, упрямо вернулась к чем-то зацепившей ее теме:

— Вообще, эта "Морана" что-то знакомое: где-то я читала про нее... М-м, давно, но точно читала. Кажется, в каких-то сказках?

— Сказках? Хм, смотри-ка: это нам, что ли, машут?

С крыльца основного корпуса двум девушкам энергично махал руками старшеклассник с кумачовой повязкой дежурного, зазывая второкурсниц медицинского техникума зайти в школу. Впрочем, сидеть за партами двум студенткам уже было поздновато, однако рядом со школьным фойе располагался кабинет директора, в приемной которого с начала октября сидела новая секретарша. Не потому, что прежнюю уволили, совсем нет: наоборот, ее повысили и продвинули в заместители директрисы... В общем, девушки не сговариваясь сменили одну дорожку на другую, и спустя несколько минут уже поднимались по широким ступеням школьного крыльца.

— Куда! Ноги вытираем?! Ой, привет, девчонки! Галина Ивановна сказала, как только появитесь, сразу к ней!

Пока подруги вытирали о тряпку свои ботинки и оставляли в школьной раздевалке одинаковые пальто из окрашенного в темно-синий цвет шинельного сукна — уставшая работать сторожевой собакой для младшеклассников девятиклассница-дежурная болтала не переставая. Так что, подходя к нужному им кабинету, они уже были в курсе того, что час назад в школу заходил какой-то незнакомый мужчина и оставил в приемной для директрисы средних размеров деревянный ящичек. Что в нем, тараторка не знала, зато своими глазами видела, как мимо нее сначала пробежала озадаченная секретарша, затем в обратную сторону пролетели улыбающаяся Зося Брониславовна и чем-то сильно взволнованная учительница Татьяна Васильевна, по выходу из декретного отпуска вновь ставшая куратором воспитанниц Тимченко и Родригез. Теперь вот и их самих срочно вызывали к директрисе, и девятиклассница мучилась от острого приступа неудовлетворенного любопытства...

— Пришли? Да не стойте на пороге, заходите уже!

Едва Мария-Соледад и Анна прикрыли за собой дверь и сначала уставились на рассевшихся за приставным столом женщин, затем зацепились глазами за россыпь каких-то фотокарточек, усеявших три четверти немаленькой столешницы. И, наконец, залипли на три маленьких стопочки бумажных треугольников полевой почты — и несколько развернутых в полный размер писем, на одном из которых лежала крепкая ладонь директрисы. Заметно довольной, счастливой, и даже как будто... Помолодевшей? Замерев, воспитанницы почти в унисон выдохнули:

— Письма...

— От Саши?

Улыбаясь и словно светясь изнутри, Галина Ивановна подтвердила:

— Пришли! Разом, целой кучей... Зося Брониславовна на почте была, там сказали, что из-за эвакуации случилась неразбериха, и пока все исправили... пришли, девочки, пришли! И вам от Сашеньки, и мне от моих... Я ведь с августа, когда мужа с сыном мобилизовали, всего по одному письмецу от них получила... Живы-здоровы!

Нежно погладив кончиками пальцев письмо под своей ладонью, женщина бережно его сложила и убрала во внутренний карман рабочего пиджака — к остальным. И тут же подтянула поближе еще один лист, исписанный узнаваемым почерком. Легким, ровным, красивым — и таким знакомым!

— Про газетную статью, вижу, уже знаете? Вот, это от фотографа, который летал в отряд Сашеньки через линию фронта: он там всех-всех партизан отряда сфотографировал — а она попросила разослать их близким по приложенным адресам.

Перестав увлеченно разглядывать-сортировать фотокарточки незнакомых ей людей, ставшая чуточку полнее и красивее после благополучной беременности Татьяна Васильевна ненадолго подняла затуманенный интересной задачей взгляд на своих воспитанниц, и подтвердила:

— Да-да, у нас тут целый список. Присоединяйтесь, девочки!

Быстро устроившись за столом, Тимченко тут же вцепилась в изображение склонившейся над какой-то картой подруги; Родригез же с явным вопросом поглядела сначала на стопочки писем, а затем на директрису — которая абсолютно правильно ее поняла.

— Вот, эти девять вам: а это — мне.

Услышав такое, Анечка на время позабыла о поблескивающей глянцем фотографии в своих руках.

— Вам?

Совсем не старая еще женщина с готовностью кивнула; и более того, подхватила тот самый лист, заполненный Сашиным почерком, и зачитала вслух:

— Одеваюсь тепло, хорошо сплю и не перерабатываю: а питаюсь так сытно и вкусно, что форма на груди и бедрах понемногу становится мала — так что вернусь жирной и неповоротливой...

Всхлипнув от смеха, Галина Ивановна отложила письмо обратно, мельком поглядела на одну из рамок с фотографиями на своем столе, и с ласковой нежностью произнесла:

— Паршивка этакая... Вот только попробуй не вернутся, негодница!