Лихорадочно думаю, что мне делать, один в поле не воин, в крепости тоже, а потом пришла мысль, я же могу остановить врага, как при взятии Судака и Кефе, только здесь он намного многочисленней, но другого выхода не вижу, казаки, пока не проспятся, в себя не придут. Иду в свою хату и запираюсь в ней, она на отшибе, вряд ли османы заберутся сюда. Располагаюсь поудобнее на нарах, мне предстоит трудная работа на оставшуюся ночь. Выхожу в нужное состояние, накрываю своим полем курени, вижу светящиеся ауры их обитателей. Провожу пробное воздействие своим полем на всех казаков, их поля становятся бледнее, как при сне, все сработало, пусть спят. Пришлось ждать еще три часа, пока османы и татары решились на штурм, уже в заполночь. Первые из них перелезли через стены, открыли ворота, туда влился сплошной поток неприятельского войска и потек к куреням, канцелярии, хатам атамана и старшин.
В ту минуту, когда враг изготовился штурмовать курени, всеми силами запустил парализующий импульс, слежу за точками неприятельских аур, они застыли на полшаге. Расход моей энергии идет с громадной скоростью, тут же ослабляю свое влияние, держу контроль на самом минимуме, только чтобы удержать их от движений. Так шел час за часом, уже чувствую сильную усталость, моих сил хватит еще ненадолго. Наступил рассвет, думаю, надо поднимать казаков, должны уже прийти в себя. Точечно отмечаю энергетические поля в куренях, навожу на них команду пробуждения, через некоторое время они задвигались, один на другим. Даже сквозь приглушенный в трансе слух различаю выстрелы из самопалов, казаки принялись отстреливать неприятеля. Вижу, как гаснут ауры вокруг куреней, но продолжаю удерживать свой контроль, как только погасла последняя точка, остались только меченые поля казаков, отключаюсь и впадаю в забытье, последние силы покинули меня.
Проснулся ясным днем, солнце уже близко к зениту, прислушиваюсь к себе, лвигаю руками-ногами, вроде неплохо, только еще небольшая слабость, но она не помеха. Встал, размялся, привел себя в порядок, после завтрака направился в курень. На улице столпотворение, казаки бегут туда-сюда, тащат тела погибших и выбрасывают в проруби на Днепре, не удосужились предать их земле. У куреня нахожу Самойловича и свою сотню, мои бойцы также занимаются очисткой от вражеских тел. Поздоровался с куренным, поздравил с Рождеством, получил ответное заздравие, разговорились о произошедшем. Сейчас он выглядит бодрым и полным сил, нет и следа вчерашней попойки, рассказывает живо и красочно, как утром их разбудили выстрелы казаков, первыми заметивших неприятеля прямо под окнами куреней. Вначале наши бойцы даже не поверили своим глазам, подумали, мерещится с прошлой разгульной ночи, потом присоединились к общей пальбе, но удивительно, враг даже не пытался отстреливаться или укрыться от огня, османы стояли, как молнией ударенные. Тут Самойлович замолчал, посмотрел на меня озадаченно, а потом проговорил:
— Постой ка, Ваня, ты же вчера приходил в курень?
После моего ответа: Да, Максим Михайлович, — вскрикнул, озаренный догадкой:
— Ваня, ты осман заморочил?
На согласный мой кивок обнял меня, расцеловал, а потом стал хлопать по плечам, чуть ли не выкрикнул: Ваня, ты спас всех нас!
А потом громко, на всю улицу, обратился к стоящим вокруг нас казакам, прислушивавшимся к нашему разговору:
— Братцы, вот наш спаситель! Это он заморочил супостата! Качать его, братья-казаки!
Сильные руки благодарных сечевиков подбрасывали меня не раз, после, когда они угомонились, с трудом удержался на ногах, зашатался от невольной слабости. Глядя на меня, обессиленного, заводила этой кутерьмы сочувственно проговорил:
— Да, Ваня, крепко ты вымотался, на тебе лица нет! Так, проводите-ка его в курень, нехай отдохнет. А после, Ваня, мы всем товариществом отпразднуем нашу победу!
В курене я улегся на свои нары, только снял сапоги и кафтан, как вновь отключился, проспал до самого вечера. Проснулся от гула голосов своих сотоварищей, они накрывали общий стол, в радостном предвкушении готовились к продолжению празднования. Увидев, что я проснулся, позвали за стол, я оправившись, немедленно последовал приглашению, на меня напал жор, как будто неделю не ел. С трудом удержался от желания наброситься на богатое угощение, дождался, пока за стол не усядутся все казаки, только попил ободрившего меня звара. Пришли гости, сечевые старшины, атаманы других куреней, каждый из них подходил ко мне, обнимал и говорил теплые слова благодарности. Первым взял слово войсковой судья Стефан Матвеевич Белый, сейчас он в Сечи за старшего в отсутствии Сирко, поздравил с победой над коварным врагом, скрытно пробравшимся в самое сердце запорожского воинства, поведал нам некоторые подробности о минувшем бое.
Османский падишах Мехмед IV решил наказать запорожское воинство, учинившее дерзкие нападения на османские и татарские города в Крыму, велел хану Селим-Гирею I покончить с разбойным гнездом запорожцев, дал ему в помощь своих янычар. Объединенное войско осман и татар численностью 15000 человек, собравшееся под Ислам-Керменом, три дня назад выдвинулось от крепости в направлении к Сечи вдоль левого берега Днепра. Идущие впереди дозорные отряды убивали всех насельников в хуторах и зимовках на их пути, в дне пути от запорожской твердыми выловили казаков в разъезде, не ожидавших встречи в зимнюю пору. Османы стали пытать их, вызнавая дорогу, но никто не выдал, кроме одного, тот и привел врага к самой крепости. Но малодушие не спасло предателя, османы зарезали его здесь, сами расположились по оба берега, перекрывая возможные пути отступления казаков.
Эти сведения получили от одного из немногих выживших османских командиров, янычарского ага, во время нападения находившегося на берегу с охраной. Его казаки доставили живым к старшинам из-за богатого наряда, сразу распознали в нем важную особу. Объяснить, почему же его воины не стали нападать на казацкие курени, ага не смог, сам в недоумении, он послал своего помощника выяснить, что случилось, тот тоже пропал, так не вернулся. Уверен, что здесь происки шайтана, сбившего воинов Аллаха с верного пути, как же иначе объяснить, что доблестные янычары, цвет османского воинства, застыли в шаге от ненавистных гяуров, позволили перестрелять и перерезать себя, как покорных баранов. Многие воины, находившиеся рядом с ним на берегу, в ужасе бежали от проклятого места, бросив своего командира, страх неведомого колдовства заставил забыть их о воинском долге.
После своего рассказа Белый, помолчав немного, продолжил:
— Братья, божье провидение спасло нас от неминуемой гибели, он послал нам своего ангела в образе одного из наших казаков. Только так можно толковать сей великий подвиг, он не под силу обычному смертному. Иван, на тебе божье благословение, храни его дар как зеницу ока. А мы все должны оберегать и поддерживать нашего сотоварища в его промыслах, он дан нам свыше во спасение и благоденствие всего запорожского воинства. Верно я говорю, казаки?
Дружный возглас сидящих за столом: = Истинно так, Стефан Матвеевич!, — встретил последние слова войскового судьи, завершил он свою речь молитвой: — Возблагодарим же Господа за милость к нам, детям своим. Отче наш иже еси ...
Все хором повторили за судьей молитву, а после приступили к трапезе, я, как ни сдерживался, сметал все на столе, а казаки вокруг только подкладывали: — Кушай, Ваня, все что хочешь. Благословенны все твои позывы, они от господа.
Вот не думал, что буду я для своих суровых товарищей идолом, уже поклоняются. Но отказываться от внимания не стал, да и есть в словах Белого немалая доля истины, ведь именно по воле провидения мое сознание вселилось в тело юного казака. Мудрый мой наставник и Сирко с самого начала моего пребывания в этом мире заботились обо мне, учили, готовили к особому предназначению. К славословию в мой адрес присоединился куренной атаман, напомнил казакам, что все походы с моим участием проходили на редкость успешно, а в моей сотне почти нет потерь. На эти слова тут же раздались возгласы: — Ваня, возьми нас к себе!, — встреченные смехом, но все почему-то ожидающе посмотрели на меня. Отвечаю:
— Я не против, если атаман согласится. Вы казаки добрые, мне честь служить с вами.
Все перевели взгляд на Белого, он пожал плечами, а после пояснил:
— Передам вашу волю Ивану Дмитриевичу, как он порешит, мне не ведомо. Но сам бы я пошел навстречу товариществу, с Иваном наши надежды.
На следующий день съездил в хутор, думаю, родные беспокоятся за меня, я не объяснил им, зачем еду в Сечь, как долго буду там. Поехал утром, захожу в ворота, а тут уже встречают, бегут ко мне, и стар и млад. Оказывается, здесь уже прослышаны о случившемся в Сечи в рождественскую ночь, не успел войти в дом и раздеться, как меня окружили и засыпали вопросами. В тоне моих домочадцев заметны беспокойство и гордость за меня, радость, с кем же их связала судьба. Успокаиваю их, все хорошо, ворогов побили, все живы и здоровы, у меня все ладно, чувствую себя прекрасно. Тут же накрыли стол, всей большой семьей расселись за ним, дети также с нами. Отметили нашу негаданную победу, мой подвиг, а потом стали выпытывать у меня, что нас ждет дальше. Загадывать не стал, скоро все прояснится, но заверил, у нас будет по-прежнему, во внимании и заботе ко всем. При этих словах старшие подруги переглянулись между собой, а потом Мария высказалась, что в чем-то следует поменять, но это решим позже.
Днем занимался привычными хозяйственными заботами, после покатал детей на санях, лепил с ними снеговиков, вечером в нашем с Катей доме собрались мои подруги, обсуждать важное для них дело. Начала разговор Мария:
— Ваня, мы одна семья и таиться, думаю, не надо. Да и так в округе все знают, что ты живешь с нами, вон Настя, смотри, уже круглиться стала, шестой месяц пошел. Молчат из признательности к тебе, лекарь ты для всех уважаемый. Теперь же, когда люди знают, что ты отмечен божьим благословением, никто хулу на тебя не наведет, примут как есть. Ваня, мы хотим жить одним домом, не бегать к тебе, как кобылы к жеребцу на случку, прости, господи, за слова срамные, а быть рядом, приласкаться когда хотим, не боясь чужого глаза.
Свою сестру поддержала Катя:
— Правда, Ваня, давай построим новый большой дом, деньги у нас есть. И не мазанку, а из бревен, как у именитых казаков в Слобожанщине, в два прясла. В нижнем пусть у каждой из нас будет своя светлая комната, с большим окном, горница для общих посиделок, на верхнем детские спальни и игральни.
Аксинья поддакивала словам сестер, а Настя только согласно кивала головой, она самая тихая из моих подруг. Задумался, в запорожском воинстве строго с блудом, тем более, если принародно будем демонстрировать свои отношения, да и церковь не примет многоженство. То почтение, которое высказали ко мне казаки, не дает еще уверенности в их благосклонности к моим слабостям, нарушениям принятых традиций и морали. Но и отказывать в просьбе дорогих мне людей не хочу, ищу хоть какую-то зацепку, щелочку в законах братства, оправдывающей мою многосемейную жизнь. И нашел, вспомнил об опеке казаками над семьями погибших товарищей, когда они брали на себя заботы о пропитании и воспитании малых детей. Надо мне принародно принять на себя такое обязательство, усыновить (удочерить) всех детей.
Объяснил своим подругам, что некоторое попустительство ко мне все же не означает вседозволенность, явно показывать людям наши отношения не стоит. Сделал паузу, смотрю на приунывших жен, думаю полезно их спустить на землю, а то уже на коммуну замахнулись, с общим мужем, мнение окружающих им не указ. А потом отчасти принял их предложение, жить в одном доме можно, рассказал каким образом. Мой гарем обрадовался, хоть в чем-то их желание исполняется, с энтузиазмом принялись обсуждать планы с новым домом, высказывать свои мысли, каким будет их комната, горница, детские покои, что в них они хотят поставить. Вместе составили предварительный проект нашего будущего гнезда, объявил, что займусь им в самое скорое время, как только со службой разберусь, заготовлю пока материалы, а строить будем весной, до новых походов, приглашу мастеров со Слобожанщины.
На следующий утро вернулся в свой курень, справлял привычную службу, выезжал с сотней дозором вдоль Днепра, после прохода неприятельского войска он полностью обезлюдел, стоят пустые хутора и зимовники. Через неделю после Рождества приехал кошевой, судья сразу после случившегося боя послал к нему нарочного с рапортом. Среди других командиров вызвал и меня, расспросил о моих действиях до и во время нападения вражеского войска, похвалил меня, сослался на слова судьи о божьем промысле и моем благословении, согласился с таким мнением старшины, а после высказал:
— Стефан Матвеевич передал мне просьбу казаков пойти под твое начало. Конечно, годами ты юн, но уже наделен воинскими талантами, да и Господь потворствует тебе. Мы обсудили со старшинами и решили дать тебе курень. Только готовить своих бойцов будешь сам, курень новый, наберешь охочих к тебе из бывалых казаков, вся твоя прежняя сотня также перейдет к тебе, а больше из юнаков, по весне придут к тебе, всего у тебя под рукой будут пять сотен душ. Смотри, не подведи, казаки особо будут следить за тобой, ты у всех на примете. Есть вопросы, Иван?
Я на какое-то время растерялся, даже не предполагал о назначении на такой важный пост, куренные атаманы наряду со старшинами составляют высшее командование сечевого воинства, примерно соответствуют командиру полка. После взял себя в руки, задумался, что мне нужно, с чего начать, появились вопросы, которые я тут же принялся обсуждать с кошевым. Сидели мы долго, больше часа, атаман отвечал на мои вопросы обстоятельно, с вниманием и поддержкой начинающему командиру. После, когда мы разобрались с первоочередными делами, обратился с личным вопросом, о моем намерении взять под опеку семьи павших казаков, живущих со мной в хуторе.
Атаман лукаво усмехнулся, а потом с серьезным выражением на лице ответствовал:
— Дело нужное и благое, вырастить и воспитать малых сирот настоящими казаками и казачками, от общества дозволяю тебе взять на призрение названные семьи. Зайдешь в канцелярию, там тебя запишут, выдадут пособие на детей, товарищество тоже печется о семьях казаков.
После не удержался, ухмыльнулся и добавил: Только смотри, не переусердствуй с помощью вдовицам, уже слухи идут, они тебе ни к чему. Казаки пока молчат, благоволят к тебе, но не нужно испытывать их терпение. Какие есть еще вопросы?
Воспользовался благим настроением кошевого, попросил две недели отпуска, как позволит служба, хочу заказать лес и другие материалы, а также мастеров, буду весной строить дом.
Сирко дал добро, даже посоветовал, куда ехать, у кого брать нужное, кого нанять, не так давно он женил младшего сына, отстраивал ему дом, тоже из леса. Поблагодарил атамана за советы и помощь, отправился в свой прежний курень, на первых порах останусь здесь, пока не освободят курень для моих подопечных. Следующий месяц у меня прошел в трудах и хлопотах, занимался создаваемым куренем, набирал людей, распределял по сотням, назначил по согласованию с атаманом сотников и десятников из числа самых толковых казаков, провел построения и пробные учения, мои бойцы постепенно притирались друг к другу и новым командирам, дело потихонечку пошло на лад. В феврале нашел время для поездки в Полтаву, заказал и частично оплатил бревна, доски, черепицу, другие материалы для нового дома, там же договорился со строительной артелью, в апреле они привезут все заказанное и приступят к возведению моих хором.
