Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

Таких огромных океанских кораблей мне раньше видеть никогда не приходилось, даже издали. Его длина составляла сто семьдесят пять метров (почти на тридцать метров больше, чем у потопленного мной в прошлом году "Вестфалена"), а ширина двадцать метров. Трёхпалубный океанский лайнер был построен в Германии в 1899 году для Голландско-Американских линий и первоначально назывался "Потсдам". Потом (в 1915 году) лайнер был продан Шведско-Американским линиям и сменил название на "Стокгольм". Суммарная мощность двух трёхцилиндровых двигателей тройного расширения составляла семь тысяч шестьсот лошадиных сил. Это позволяло "Стокгольму" развивать скорость в пятнадцать узлов.

Лайнер был рассчитан на перевозку двухсот восьмидесяти двух пассажиров первого класса, двухсот восьми — второго и тысячи восьмисот — третьего. Кроме этого, он имел два грузовых трюма: первый (объёмом в семнадцать тысяч кубических метров) для перевозки зерна и второй (объёмом в шестнадцать тысяч кубических метров), предназначенный для грузов в тюках. А ещё он, разумеется, перевозил почту, так как в 1919 году был единственным невоенным кораблём, курсирующим между Швецией, Францией и Соединёнными Штатами Америки. Других на этот момент не было ни одного. Ни пассажирских, ни почтовых, ни торговых. В случае нашего опоздания к его отходу из Гётеборга на нашей миссии можно было бы поставить жирный крест, и тогда дальнейшая история пошла бы по совсем другому пути. Но мы успели и теперь шли проливом Скагеррак, направляясь в Северное море. Завтра мы пересечём его с северо-запада на юго-восток, а послезавтра утром войдём в Ла-Манш и спустя девять часов ошвартуемся в Гавре.

Ранее мне почти не приходилось путешествовать по морю, и сейчас я с большим удовольствием воспользовался возможностью просто постоять у борта на верхней палубе, всматриваясь в морские просторы. Северное море было пустынным. Рыбацкие лодки уже давно остались далеко за кормой, и даже чайки, большая стая которых некоторое время сопровождала наш лайнер, вскоре отстали, повернув назад к тающему вдалеке берегу. Солнце уже село, большинство пассажиров разошлось по своим каютам, а я всё стоял, прислушиваясь к шуршанию несущейся вдоль борта воды, вдыхая свежий, пахнущий солью воздух и отдыхая душой от войны, крови, нечеловеческого напряжения, которое уже много лет сжимало меня в тисках, не давая ни на минуту расслабиться.

А море медленно катило навстречу "Стокгольму" свои пологие и необычайно длинные волны. Стальной гигант разрезал их своим острым носом, почти не замечая, словно и не встречая никакого сопротивления. Два огромных винта взбивали воду за кормой, оставляя после себя серебрящийся в лунном свете кильватерный след, тянущийся позади на многие километры.

После пробуждения коминтерновцев мы позавтракали и занялись, наконец, делом. Анри рассказал нам о том, как следует вести себя в Гавре и Париже, чтобы не привлекать излишнего внимания, в каком отеле разместиться, где поесть. А также о том, где именно будет останавливаться в Париже Вудро Вильсон и кто нас к нему проведёт.

Потом я растолковал ему, что первым рейсом имеет смысл доставить максимально возможное количество грузовиков и небольших тракторов Форд Мотор Компании, а также некоторое количество сельскохозяйственной техники, производимой Интернэшнл Харвестер. Разной. Чтобы использовать её в качестве образцов. А вот на перспективу надо договариваться о поставке тракторных и станкостроительных заводов, а также приобретении авиамоторов. И отправлять это всё не на лайнере, а на специально зафрактованных для этой цели океанских транспортах. Кроме этого, необходимо привезти из Бюро Мартенса всю информацию о предложениях американских промышленников. А ещё Бюро должно начать вербовку инженеров, желающих поработать в Советской России за хорошие деньги. Вот их как раз имеет смысл отправлять на лайнере. Небольшими партиями, чтобы не привлекать к этому излишнего внимания.

Закончив с обсуждением деловых вопросов, перешли на бытовые, а от них на литературные. Анри очень хвалил Есенина и Маяковского, ругал имажинистов, заявляя при этом, что пошёл дальше них, разработав новое поэтическое направление — "Динамизм". Мы заинтересовались и попросили почитать что-нибудь из последних творений. Долго уговаривать его не пришлось. Честно говоря, я не очень проникся, но пару понравившихся фрагментов записал:

"От земли поднимается шум, многослоистый, полиморфный.

Все странно, темно и таинственно, —

Одни лишь светы кофеен, где лучатся белые скатерти,

Да маяки аптек, красные и зеленые."

"Москва — это Коминтерн, это — Кремль, это — Советская Россия,

И это немножко — весь мир, в его круженьи, в его пульсации, —

Надежды, брожения, смеси, осадки, соединения,

Вся жизнь, вся химия, вся динамика..."

Красиво, необычно, но, как по мне, это всё-таки не совсем стихи.

По прибытии в Гавр мы с Куусиненом, который теперь значился Эриком Ларсеном, сошли на берег. Вместе с доброй половиной пассажиров, бравших билеты на "Стокгольм" исключительно для того, чтобы добраться до континентальной Европы. Других возможностей туда попасть из Швеции просто не было.

Навстречу выстроилась немногочисленная очередь отправлявшихся в США. Отсутствие ажиотажа объяснялось тем, что из Гавра в Нью-Йорк ходило аж три французских трансатлантических лайнера: "Лотарингия", "Ла Севилья" и "Ла Лорен". Регулярные рейсы были возобновлены только в феврале, но финансово обеспеченные европейцы к ним уже успели привыкнуть и даже не смотрели в сторону "Стокгольма". На него в основном брали билеты те, кто не имел возможности раскошелиться на первый или второй класс. Дело в том, что на всех трёх французских лайнерах мест третьего класса было меньше, чем на одном "Стокгольме".

Таможню в общем потоке мы прошли быстро. Никаких вопросов к нашим документам не возникло. Порт Гавра, расположенный в устье Сены, был огромным. Значительно больше Гётеборского. Но кораблей в нём стояло относительно немного и в основном военные. Немцы сюда не дошли, фронт находился севернее, но город периодически бомбили, а однажды корабли союзников в порту и на рейде даже подверглись атаке немецких подводных лодок. Поэтому во время войны население Гавра заметно уменьшилось. Как за счёт призванных в армию, так и тех, кто предпочёл на время перебраться в более безопасное место.

Теперь, добравшись до Франции, нам с Эриком (после пересечения границы, даже оставаясь наедине, мы обращались друг к другу только так, как было указано в наших паспортах) нужно было озаботиться приобретением местной валюты. Зайдя к ювелиру, адрес которого нам назвал Анри, мы обменяли один из бриллиантов на франки. Поторговались, естественно. В результате ювелир отдал нам почти всю имеющуюся в кассе наличность. Крупные банкноты Эрик упрятал в бумажник, а я удовольствовался несколькими ассигнациями небольшого достоинства и монетами в пятьдесят сантимов, которые ссыпал в карман.

В ближайшей оружейной лавке я совершенно спокойно приобрёл бельгийский карманный браунинг 1906-го года с коробчатым магазином на шесть патронов калибром в 6,35 миллиметра. Заодно и патронов к нему прикупил. В последние годы без оружия я чувствовал себя голым. Тут оно, скорее всего, не понадобится, вон Эрик приобретением оружия не озаботился, но мне со стволом в кармане как-то спокойнее.

Добравшись до вокзала Руан-Рив-Друат, мы взяли билеты на поезд и уже вечером вышли из него на парижском вокзале Сен-Лазар. Там взяли таксомотор, менее чем за полчаса доставивший нас к отелю Мюрат, в котором во время нахождения во Франции жил Вудро Вильсон. Наличие в этом отеле свободного номера сильно упростило нашу задачу. Правда, для того, чтобы заполучить его, нам пришлось изрядно потратиться. Но в данном случае цель полностью оправдывала средства, затраченные на её достижение. Дело в том, что передвижение по отелю жильцов, в отличие от визита посторонних, никогда не вызовет подозрений у персонала и тех, кто приглядывает за безопасностью особого гостя, занимающего люксовые апартаменты.

Сегодня уже поздно, а завтра, ознакомившись со свежей прессой и сведениями, полученными по каналам Коминтерна, нужно будет дождаться возвращения Вильсона и спустя несколько минут подняться к нему в номер.

В этот раз мы спали в просторных кроватях на белых накрахмаленных простынях. Я уже и забыл, когда мне в последний раз доводилось ночевать в подобных условиях. А утром в кафетерии запивали тающие во рту круассаны ароматным свежесваренным кофе, неторопливо просматривая утренние газеты. Живут же буржуи! И ведь у них тут только недавно война кончилась.

Новостей, привлекших наше внимание, оказалось всего две, но обе имели немаловажное значение. Особенно в преддверии вечерней встречи с американским президентом. Три дня назад советский Балтийский флот занял Либаву, вытеснив оттуда британскую эскадру. А вчера немцы утопили свои интернированные Великобританией корабли в Скапа Флоу. Я очень хорошо представлял себе, в каком бешенстве сейчас пребывают англичане, получившие подряд две мощнейшие пощёчины. И насколько важно удержать их от прямо-таки напрашивающегося решения — введения высвободившегося флота в Балтийское море. Удержать их от этого шага мог только один человек — Вудро Вильсон. А значит, встречу с ним надо провести безотлагательно. Сегодня же вечером.

Позавтракав, мы прогулялись по набережной Сены, перешли реку по Йенскому мосту и оказались на Марсовом поле у самого подножия Эйфелевой башни. Самого высокого сооружения в мире. Или, как говорил её создатель: флагштока высотой в триста метров. Побывать в Париже и не подняться на смотровую площадку его символа? Нет, это не наш метод. Тем более, что лезть наверх по лестницам не требуется — к нашим услугам гидравлические лифты.

Купили билеты. Сначала поднялись на первую площадку высотой в пятьдесят шесть метров и прогулялись по её периметру. Значительно выше крыш, но как-то не впечатляет. Поехали выше на вторую. Сто пятнадцать метров. Вот это уже совсем другое дело. Отсюда почти весь Париж виден. Можно было, конечно, ещё выше забраться — на третью, но зачем? Встреча у нас тут назначена. Прямо в ресторанчике, расположенном в галерее, которая окружает площадку по периметру. Что может быть более естественным и не вызывающим подозрений, чем обсуждение последних новостей двумя случайно встретившимися репортёрами разных изданий, один из которых только вчера приехал со своим товарищем в Париж из Швеции? Поговорили, не привлекая ничьего внимания, и разошлись. До отеля Мюрат отсюда было всего четыре километра, поэтому возвращались мы пешком, но теперь уже по левому берегу Сены.

На ходу обсудили последовательность, в которой будем вести разговор, и аргументы, которые имеет смысл использовать. Вернувшись в отель, мы прошли в свой номер. Теперь оставалось самое трудное — дождаться вечера. И не прозевать приезд американского президента. Что-что, а ждать я умею. Спокойно, без нервов, не накачивая себя. В армии без этого никак не обойтись. А не пропустить возвращение в отель ожидаемой нами персоны — и того проще, благо окно нашего номера выходило как раз в нужную сторону. Поэтому я просто уселся на придвинутый к нему стул и приступил к наблюдению за входом в отель. Фотографии Вильсона я видел, и спутать его с кем-нибудь другим не опасался. Тем более, что приехать он должен не один, а с охраной.

Эрик устроился на кровати с купленной в букинистическом магазине книгой. Он тоже не нервничал. По крайней мере, абсолютно не производил впечатления взволнованного чем-либо человека. Так в ожидании мы провели больше пяти часов. Можно было, разумеется, использовать это время с большей пользой, например, осматривая местные достопримечательности. Большинство путешественников именно так и поступили бы. Но мы-то приехали в Париж исключительно по делу. Очень важному делу. И отвлекаться на что-нибудь постороннее до тех пор, пока оно не сделано, считали себя не в праве. Вот потом, когда наша миссия будет выполнена, можно и погулять в ожидании парохода. Но точно не сейчас.

Большая чёрная машина подъехала к отелю, когда уже начало темнеть. Площадка перед входом была освещена, и я четко идентифицировал одного из вышедшего из неё мужчин, как Вудро Вильсона. Остальные двое, скорее всего, были его охранниками.

Мы подождали ещё двадцать минут и направились к лестнице. Перед тем, как покинуть номер, Эрик настоял, чтобы я оставил браунинг в саквояже. Дальнейшие события показали, что в этом вопросе он был, безусловно, прав.

Поднявшись на этаж, на котором располагались люксовые номера, мы направились к двери в торце коридора, возле которой сидели на стульях двое крепких мужчин, один из которых делал вид, что читает газету. При нашем приближении они встали, перегородив нам дорогу.

— Заблудились? — спросил один из них по-английски, запустив руку под пиджак.

— Нет, — так же по-английски ответил Эрик, остановившись в четырёх шагах от агентов секретной службы (что это не французы, было видно невооружённым взглядом) и демонстрируя пустые руки. У нас предварительно согласованная встреча с мистером Вильсоном. Передайте ему условную фразу: "Every cloud has a silver lining" (В каждой туче есть светлая изнанка).

Агент кивнул и, предварительно постучавшись, скрылся за дверью. Спустя минуту он вернулся со словами:

— Проходите, но предварительно мы должны вас обыскать.

Один из агентов отступил к двери, не сводя с нас напряжённого взгляда, а второй умело ощупал каждого из нас по очереди, чтобы удостовериться в отсутствии оружия. После завершения обыска нас пропустили внутрь.

Вудро Вильсон — пожилой худощавый мужчина с чисто выбритым, немного одутловатым лицом и поредевшими расчёсанными на пробор светлыми волосами, сидел за столом, просматривая какой-то документ. Подняв на нас глаза, упрятанные за пенсне без оправы, он уточнил:

— Вы от Ленина?

Эрик перевёл мне его вопрос, и я ответил утвердительно.

Выслушав перевод, Вильсон обратился ко мне, безошибочно определив главного:

— Меня настоятельно попросили с вами встретиться, так как речь идёт о русском золоте, но я могу уделить вам не более четверти часа. Поэтому будет лучше, если мы сможем разговаривать напрямую. Какие языки вы знаете?

— Французский и немецкий, — ответил я, выслушав перевод Эрика.

— Тогда давайте перейдём на немецкий, потому что мой французский недостаточно хорош, — произнёс Вильсон уже по-немецки. После чего спросил:

— Кто вы и каковы ваши полномочия?

— Я русский офицер, можете называть меня Майкл, представляю тут правительство РСФСР, а мой товарищ — финн, член правительства Финляндской советской рабочей республики. Обращайтесь к нему — Эрик. Мы оба, мистер президент, имеем полные полномочия на любые устные договорённости. Документы, естественно, подписывать не можем, так как пребываем во Франции с сугубо неофициальным визитом. Договариваться о неофициальных поставках золота в обмен на товары мы уполномочены, но вовсе не это является основной целью нашей встречи. Поэтому четверть часа нам с вами явно будет недостаточно.