Начавшись с рабочих демонстраций и забастовок, революция пробудила к активности вождей нерусских политических партий по всей стране. Как всегда, первыми были поляки. В бывшем Царстве Польском, которое за несколько десятилетий до революции превратилось в важнейший промышленный центр империи, бастующие рабочие крушили имперские символы. Вслед за рабочими начались студенческие волнения. Студенты требовали вернуть обучение на польском языке на землях прежней Речи Посполитой.
Консервативные польские элиты хотели равенства с элитами русскими, в частности — введения земств и муниципального самоуправления, которое давно установилось в других частях империи, но только не там, где преобладали поляки, так как правительство не доверяло верхушке местного общества. Более радикальные предводители настаивали на широкой автономии Царства Польского — такой была программа польских национал-демократов во главе с Романом Дмовским. Его главный политический соперник, Юзеф Пилсудский, глава польских социалистов, желал нового восстания и полной независимости.
В январе 1904 года с началом русско-японской войны перед польскими политиками открылись новые возможности для достижения своих целей. Пока Санкт-Петербург боролся с японцами за влияние в Маньчжурии и Корее, западные области империи становились все более беспокойными. Пилсудский поехал в Японию за подмогой, летом 1905 года его соратники возглавили восстание рабочих в Лодзи, центре польского промышленного региона. Восстание было подавлено, но идея территориальной автономии имперских окраин нашла поддержку среди русских либералов в Думе и стала важным фактором, благодаря которому русский вопрос во время революции 1905—1907 годов и после нее был сформулирован по-новому.
Получи Польша автономию, где бы прошли ее границы? Эта проблема волновала многих русских политиков и интеллектуалов, особенно предводителей и сторонников правительственной кампании, направленной на русификацию бывших польских земель. На этот раз в центре внимания оказались не Правобережная Украина или запад Белоруссии, а Холмщина, область в Царстве Польском, теперь это были восточные уезды Люблинской и Седлецкой губерний. Эти земли изначально принадлежали киевским и галицким князьям, и жили там люди, которые с XIX века считались малороссами, или украинцами. После столетий польского правления край превратился в пограничье — в этническом, религиозном и культурном плане.
Событие, положившее начало Холмскому кризису, из-за которого имя города[20] семь лет не сходило с заголовков газет, произошло 17 апреля 1905 года, в первый день православной Пасхи. Именно тогда был объявлен императорский указ о свободе вероисповедания — один из указов, призванных успокоить общество в преддверии растущих гражданских волнений. В указе говорилось, что подданные царя теперь могут свободно выбирать свою религию и, что более важно, покидать Русскую православную церковь, если они того пожелают, без политических взысканий. На Холмщине, где тридцатью годами ранее власти насильственно обратили в православную веру сотни тысяч местных украинцев-униатов, это вызвало переполох. Правительственные чиновники в Санкт-Петербурге предвидели такое развитие событий. По предварительным оценкам, 100—150 тысяч человек, или примерно треть номинальных православных в регионе, готовились распрощаться со Святейшим Синодом в Санкт-Петербурге и перейти под покровительство папы. Прогноз оказался точным: по современным оценкам, от 100 до 150 тысяч верующих действительно вернулись в унию.
Если правительство считало, что это цена, которую придется заплатить, чтобы привести имперскую политику в соответствие с современными стандартами веротерпимости, то местные власти и православные священнослужители, посвятившие жизнь проповеди православия и русской идентичности, чувствовали себя преданными. Среди последних был епископ Холмский Евлогий (Георгиевский), этнический русский. Свое разочарование он выразил в письме обер-прокурору Святейшего Синода Константину Победоносцеву — высшему сановнику, надзиравшему за деятельностью православной церкви в империи. Победоносцев был также одним из творцов политики русификации окраинных земель и насаждения на них православия.
Евлогий писал: “Подорвано само доверие к нашим священникам. Тридцать лет повторяли людям, что Холмщина и Подляшье всегда будут православными и русскими, а теперь, на глазах у народа, враги православного русского дела всецело, совершенно сознательно захватывают весь край”.
Вскоре после отправки письма Евлогий и его сторонники приехали в Санкт-Петербург обсудить с Победоносцевым, что делать с угрозой русским интересам в регионе. Они хотели перекроить границы губерний, чтобы отделить Холмщину от земель Царства Польского. Новая Холмская губерния должна была иметь “русское” ядро из более чем 300 тысяч этнических украинцев — тех, кто, по переписи 1897 года, назвал малороссийский родным языком. Министерство внутренних дел озаботилось административными изменениями, и законопроект отправился в Думу. Споры о нем продолжались с 1909-го по 1912 год и в конце концов привели к созданию новой губернии и мобилизации русских националистических сил в парламенте и вне его.
Дискуссии о Холмщине объединили украинофилов и сторонников единой и неделимой России, выступивших сообща против польского влияния. Однако их союз был ситуативным и ограничивался одной целью. Практически во всех остальных случаях украинофилы и русские националисты боролись не на жизнь, а на смерть за будущее земель, которые считали своими. Для украинофилов традиционно принципиальным был вопрос языка. В декабре 1904 года, когда в войне с Японией дела шли все хуже, а недовольство в обществе стремительно росло, имперское правительство решилось вернуться к вопросу о запретах, наложенных Эмским указом на публикации на украинском языке. Снова спорили о переводе Евангелий, но атмосфера была другой. За отмену запрета на публикацию Священного Писания на украинском языке выступал президент Императорской академии наук, великий князь Константин Константинович.
В феврале 1905 года комиссия Академии наук рассматривала вопрос о полном снятии запрета на издания на украинском языке. Обсуждения проводились по инициативе правительства, которое также запросило мнения Киевского и Харьковского университетов. Все учреждения рекомендовали снять ограничения, причем самое решительное заявление сделала Академия наук. В апреле 1905 года филологи Алексей Шахматов и Федор Корш подготовили докладную записку “Об отмене стеснений малорусского печатного слова”, которую подписали многие другие либерально настроенные академики. В ней не только рекомендовалось отменить запреты для украинского языка, но сама логика документа открывала путь к признанию украинского отдельным языком.
Академики достигли такого эффекта, отказавшись от понятия общерусского языка. Ученые утверждали:
…Усилия великих писателей наших все более сближали книжный язык с народным, и ничто еще не остановило того направления, которое уже в конце XVIII и начале XIX века сделало наш литературный язык вполне великорусским… и нашу литературную речь, речь образованных классов и письменности всех родов, должно признать вполне великорусскою3.
Если литературный язык был не общерусским, а великорусским, то малорусский язык имел все права на свое собственное литературное развитие. Авторы записки использовали не только исторические и лингвистические аргументы, но и политические.
Государство, не умеющее обеспечить одно из самых элементарных прав гражданина — право говорить печатно на родном языке, возбуждает в гражданине не уважение к себе, не любовь, а безотчетный страх за существование4.
Так писали Шахматов и Корш, прежде чем сформулировать последнее предупреждение:
Этот страх порождает недовольство и революционные стремления5.
Время было выбрано идеально: потрясенное революционными выступлениями последних месяцев, правительство было готово прислушаться.
Рукопись напечатали в ограниченном количестве экземпляров (исключительно для нужд правительства) в апреле 1905 года, и она сразу же сильнейшим образом повлияла на политические споры внутри Российской империи и за ее пределами. Снятие ограничений на украиноязычные публикации началось еще в феврале 1905 года с разрешения публиковать на украинском языке религиозные тексты — его еще раньше продвигал великий князь Константин Константинович. А все запреты были отменены весной 1906 года с введением новых цензурных правил. К тому времени это было простой формальностью, учитывая, что все препятствия для украиноязычных газет исчезли в октябре 1905 года одновременно с выходом царского манифеста о предоставлении подданным основных гражданских прав, в том числе свободы слова. К концу года в империи выходили три газеты на украинском языке: одна в Киеве и две в Полтавской губернии.
От изменений в языковой политике государства выиграли и белорусские активисты. В сентябре 1906 года в Вильно начала выходить первая белорусская ежедневная газета “Наша доля”. Она была закрыта по причине радикальной левизны ее публикаций. В ноябре 1906 года ей на смену пришла более центристская “Наша нива”, которая выходила до 1915 года. Она сформировала новый белорусский литературный канон и содействовала популяризации литературы на белорусском языке. С 1906-го по 1915 год количество книг, изданных на белорусском, возросло едва ли не с нуля до 80 наименований, а общий тираж составил 220 тысяч экземпляров.
Хотя эти цифры отражали безусловный прорыв для белорусского языка и литературы, они были очень скромными по сравнению с публикациями на других языках империи. Только в 1911 году было опубликовано 25 526 наименований на русском языке, 1664 — на польском и 965 — на идиш и иврите. Украинцы отставали от лидеров: у них было лишь 242 издания. Белорусы, которые не имели опыта долгой борьбы с дискриминацией их языка и не объединялись вокруг этой проблемы, отставали еще сильнее.
Появление печатных изданий и прессы на украинском и белорусском языках совпало с началом парламентского периода в истории Российской империи. На выборах в первую Думу украинские губернии империи избрали 102 депутата, и 44 из них объединились в украинский парламентский клуб, чтобы привлекать внимание в столице к украинским политическим и культурным проблемам. Белорусские депутаты попытались сделать то же самое. “Глупость заразительна, — писал один из популярнейших публицистов России, известный русский националист Михаил Меньшиков, — вслед за хохлами поговаривают о своем особом «коле» [ «круге»] в Государственной Думе и белорусы. Тоже есть, видите ли, и белорусские сепаратисты! Курам на смех… ”6 Белорусы не смогли создать свой клуб и, в зависимости от политической ориентации, поддерживали либо либеральную, либо русско-националистическую программу, продвигаемую другими партиями и фракциями.
Украинскую повестку в Думе формулировал главным образом Михаил Грушевский, профессор истории в университете Львова (Лемберга), ставший центральной фигурой украинского движения в австрийской Галиции. Грушевский, выпускник Киевского университета, внимательно следил за политическим и культурным развитием украинских земель, входящих в Российскую империю, и не отказывался от российского гражданства. Весной 1906 года он прибыл в Санкт-Петербург, чтобы редактировать “Украинский вестник” — рупор украинского клуба в Государственной думе. “Вестник” издавался на русском языке, что отражало не только повседневную речь большинства членов клуба, но и необходимость распространять украинские взгляды и политические цели среди русских или говоривших по-русски парламентариев и общественности. К тому времени, когда Дума собралась на первое заседание 27 апреля 1906 года, программа украинского движения, сформулированная Грушевским, расширилась от требования вести обучение в школах на украинском языке к получению Украиной территориальной автономии.
В конце XIX столетия идея украинской независимости получила поддержку в австрийской Галиции, а в начале нового века была представлена на Украине, находившейся под властью России, как программа недолговечной Украинской революционной партии. Но Грушевский и другие лидеры украинского движения считали своей политической целью не независимость, а автономию. По мнению Грушевского, потребности Украины можно было удовлетворить, перестроив империю в федерацию. Он поместил вопрос об украинской территориальной автономии в более общий контекст “освобождения России” — широкого либерального движения, которое стремилось превратить Российскую империю в конституционное государство. Для Грушевского украинский вопрос был не частью русского вопроса (в качестве политического аргумента он привел мнение Императорской Академии наук об отсутствии такого явления, как “общерусский язык”), а одним из проявлений национального вопроса, касавшегося всех нерусских народностей империи. Причем по важности этот вопрос равнялся польскому и финскому — а лидеры этих народов требовали широкой автономии внутри империи, — потому и украинский вопрос заслуживал такого же решения.
Неудивительно, что к Грушевскому и его сторонникам в Думе благожелательно относились представители других нерусских регионов империи. Так украинские депутаты присоединились к парламентскому Союзу автономистов-федералистов, в который вошли представители разных народов. Это была любопытная группа, объединившая широкий спектр политических сил от русских казаков-автономистов, которые настаивали на правах регионов независимо от национальности, до нерусских федералистов, стремившихся к федерации национальностей в рамках Российской империи. Польские депутаты, устроив собственный круг (kolo), требовали автономии для бывшего Царства Польского. Грушевский был готов последовать их примеру. Он подготовил парламентскую резолюцию об украинской автономии, но не успел ее представить — имперские власти распустили первую Думу 8 июля 1906 года, всего через 72 дня после открытия.
Царь счел идеи и действия депутатов пагубными. “Выборные от населения, вместо работы строительства законодательного, уклонились в не принадлежащую им область и обратились к расследованию действий поставленных от Нас местных властей, к указаниям Нам на несовершенства Законов Основных, изменения которых могут быть предприняты лишь Нашею Монаршею волею”7, — гласил манифест императора о роспуске Думы. Украинские депутаты смогли сформировать новый клуб из 47 человек в недолговечной II Думе (февраль-июнь 1907 года), где снова подняли знамя украинской автономии. Но II Дума протянула недолго — царь счел ее еще менее приемлемой, чем первую, а изменение избирательного законодательства, сопровождавшее роспуск Думы, благоприятствовало крупным помещикам и затрудняло избрание депутатов-украинофилов, которых часто поддерживали крестьяне.
В III (1907—1912) и IV (1912—1917) Думах украинских объединений уже не было. Это положило конец не только украинским автономистским планам, но и более скромным попыткам вывести украинский язык в публичную сферу. В 1908 году Дума большинством голосов отклонила предложение ввести его в систему начального образования, а в 1909-м не разрешила вести на нем судебные заседания. Украинским активистам оставалось лишь работать с другими партиями и через них — если не для продвижения своей повестки, то хотя бы для защиты достижений революционного периода. Они возлагали надежды в основном на конституционных демократов (кадетов) — партию либеральных представителей русской городской интеллигенции.
